Борьба за территорию

Борьба за территорию

Соперники столкнулись головами. Взметнулись вверх сомкнутые щупальца. На какие-то секунды, застыв вертикально, они расцепились и опали вниз. После этого осьминоги поползли в разные стороны один от другого.

Но хозяин, как и в первой схватке, остался на своем участке. Я видел еще ряд схваток — все они заканчивались без большого кровопролития. Побеждал тот осьминог, чьи щупальца оказывались сильнее.

В убежищах осьминоги чувствуют себя в безопасности. Потревоженные животные поднимают вверх и веером раскрывают щупальца, перекрывая ими вход. В таких случаях перед нами образовывался как бы букет из белых или розовых кружочков, похожих на ромашки.

Выгнать или вытащить осьминога в этот момент из убежища чрезвычайно трудно. Нам удавалось это только в том случае, когда убежище имело два выхода. В один из них мы просовывали какой-нибудь длинный предмет (чаще всего это была палка) и начинали им подталкивать и покалывать осьминога.

Завязывалась утомительная борьба: мы просовывали свое оружие в глубь убежища, а осьминог, упираясь, старался вытолкнуть его обратно. Иногда в результате наших усилий он выскакивал из другого выхода, вздымая и скручивая в возбуждении щупальца. Иной раз вход в убежище бывал в несколько раз уже поперечника тела животного.

И меня на первых порах просто изумляло, как из отверстия диаметром сантиметров двадцать — двадцать пять показывались толстые щупальца, а потом, словно выливаясь, вылезал и сам осьминог. Расправив перепонку и раздув туловище, он оказывался диаметром чуть ли не в метр.

Способность осьминогов изменять форму тела удивительна. Это объясняется отсутствием у них скелета. Если осьминог оказывается в безвыходном положении, то принимает, пожалуй, самый поразительный вид: припадает к каменной поверхности и как бы распластывается. Туловище его становится плоским, перепонка между щупальцами растягивается чуть ли не до самых их концов.

И животное, образно говоря, превращается в блин, увеличиваясь в диаметре в несколько раз. Вдобавок поверхность его тела вспыхивает интенсивным цветом красного оттенка или покрывается мозаикой ярких пятен. Все это призвано отпугивать его врагов. И потом это живое покрывало, присосавшееся сотнями присосок к каменной поверхности, почти невозможно оторвать.

Часто осьминоги встречались и на открытых участках: на склонах скал, среди небольших камней или даже на отмелях, покрытых гравием и песком. В таких случаях они лежали бесформенной массой, собрав по бокам свернутые кольцами щупальца.

Чтобы вывести крупного осьминога из этого неподвижного состояния, приходилось трогать его палочкой или прутиком, которые я специально захватывал. Животное при этом вздрагивало, приподнималось. Щупальца его как бы раскручивались и разбрасывались в стороны. Между ними растягивалась перепонка.

Глаза поднимались на верх головы, и осьминог зорко следил за мной. Окраска его становилась кирпично-красной или густо-багровой. Стоило оставить его в покое, как он бледнел и принимал прежнюю позу. Если я продолжал ему досаждать, то он выбрасывал навстречу щупальца. Движения их были плавные, и касания их удавалось избегать без особого труда.

Скорее это была отпугивающая реакция животного, чем серьезная попытка схватить человека. В случаях когда осьминога не оставляли в покое, он уходил в глубину или направлялся к своему убежищу, причем делал это не спеша и с явной неохотой. Свернуть его с пути было трудно.

Даже если ты оказывался перед ним, он неотвратимо надвигался, приподнимался и вздымал вверх щупальца. Крупные осьминоги не боятся человека и уходят, только не выдержав длительного беспокойства.

Совсем иначе вели себя маленькие и средней величины осьминоги, примерно до метра длиной. Стоило приблизиться к ним, как они припадали к каменной поверхности, стараясь слиться с ее окраской. Воронка животного закрывалась — оно почти не дышало, чтобы не выдать себя малейшим движением.

Как только мы дотрагивались до него, оно срывалось с места, плавно вытягивалось и принимало обтекаемую форму. Резко выбрасывая из воронки воду, осьминог как бы прыгал вперед и вверх. И всегда в этот момент выпускал чернильное облако. Часто после этого осьминоги плыли в сторону берега, на самое мелководье, где иногда попадали в прибойную волну.

Такое поведение можно было объяснить тем, что их враги — это крупные животные: акулы, зубатые киты, которые избегают мелководья, а тем более прибоя. И у осьминогов выработалась эта реакция — спасаться у самой кромки берега.

По дну осьминоги передвигаются с помощью щупалец, но никогда я не видел, чтобы они шагали на их кончиках, как иногда пишут некоторые авторы. По-моему, это просто невозможно. Выбрасывая вперед средние части согнутых полукругом щупалец, цепляясь и опираясь ими на дно, осьминог затем подтягивает туловище.

Щупальца совершают периодические круговые движения, и животное плавно передвигается, словно катится на своеобразном гусеничном ходу. Иногда, припав к каменной поверхности, осьминог тихо скользит по ней, делая короткие, почти незаметные движения щупальцами.

Передвижение осьминогов по дну с помощью щупалец в общем-то воспринимается вполне естественно. А вот их плавание выглядит удивительно. Спокойно смотреть на них в этот момент было невозможно. И часто, когда я видел небольшого осьминога вне убежища, я старался его вспугнуть, чтобы полюбоваться его полетом.

Если при плавании других животных замечаешь работу тела, плавников, конечностей или каких-нибудь выростов, то у осьминога нет видимых движений тела.

Правда, в момент, предшествующий плаванию, осьминог сильно раздувает туловище, набирая побольше воды в мантийную полость. Тело его в это время всегда приобретает яркую окраску.

Осьминог на охоте

Осьминог на охоте

Выбросив воду из воронки, осьминог буквально взлетает и летит, пронзая толщу воды, как красная ракета. Проплыв 15—20 метров, он опускается на дно, расправляет щупальца.

Потом подбирает их и, если нет поблизости какой-нибудь щели, припадает к камню и замирает. Подплываешь к нему — он снова взлетает в толще воды, выбрасывая чернильное облако.

И так несколько раз. Чернильное облако с каждым разом меньше, длина проплыва — короче.

Несмотря на то что в первый момент скорость довольно большая, не было случая, чтобы я не догнал в конце концов уплывающего осьминога. Длительное время эти животные не могут плавать и стараются быстрее опуститься на дно, а там при первой возможности спрятаться.

Однажды я вспугнул средней величины осьминога. Плыл он медленно. Тело его не имело, как обычно в этих случаях, обтекаемой формы и странно раздувалось. Я без труда догнал его и развел в стороны щупальца. Между ними был зажат большой камчатский краб без ног. Я отпустил осьминога, и он заторопился дальше, держа свою добычу. Как известно, различные крабы и другие ракообразные — излюбленная пища осьминогов.

Мне много раз приходилось видеть их с этой добычей.

Осьминоги держали ее присосками рядом с ротовым отверстием. Иногда можно было видеть двух или трех крабов. Встречались они также с бычками, камбалами и другими малоподвижными рыбами. Пищей осьминогам служат и различные двустворчатые моллюски.

Для поиска и добычи пищи осьминоги используют щупальца с их многочисленными присосками. Вопреки устоявшемуся мнению, что эти животные активны только в ночное время и охотятся преимущественно в темноте, приходилось часто видеть их за добычей пищи и в дневное время.

Приемы охоты были разные. Иногда они ожидали приближения добычи, лежа на дне или притаившись в убежищах. В этих случаях осьминоги выпускали из убежищ наружу средние части щупалец, подкарауливая таким образом рыб и крабов. Вели они и активный поиск.

Иногда я видел, как осьминог медленно подползал к краю отмели и застывал неподвижно — не дрогнет ни одно щупальце. Окраска его была серо-бурая, такая же, как и у окружающих камней.

Постепенно кругом все успокаивалось.

Перед осьминогом появлялись на дне маленькие пестрые бычки, не спеша переползали крабы.

Внезапно мгновенным движением осьминог выбрасывал щупальца с растянутой между ними перепонкой и, словно сетью, накрывал ею бычков и крабов, а затем, подтягивая щупальца и края перепонки, направлял добычу к центру щупалец.

Этот прием замечателен тем, что осьминог производил быстрые движения щупальцами, что наблюдалось крайне редко. Обычно движения щупальцев плавные и неторопливые.

Другой прием охоты. Расположившись у каменной плиты, осьминог закидывал на ее верхнюю поверхность два щупальца и приподнимал край этой плиты. В образовавшуюся щель запускал другие щупальца и выгребал оттуда вместе с камешками и разным мусором мелких крабов и моллюсков.

Выбрав добычу и прихватив ее присосками, осьминог затем отползал от плиты. Однажды на отмели по большому мутному облаку я обнаружил осьминога — он сосредоточенно рылся на дне.

Поглощенный этой работой, он не заметил меня. Воспользовавшись этим, я легко поднял животное и убедился, что на присосках у него были двустворчатые раковины. Когда я отпустил осьминога, он вновь приплыл к разрытой им яме.

Щупальца его задвигались, разгребая грунт, и мутное облако опять скрыло осьминога. Мое вмешательство не отпугнуло его от выбранного им места добычи моллюсков.

Крупную добычу осьминоги утаскивают в убежище и там поедают. Остатки ее выбрасывают наружу. Это привлекает других животных. У входа в убежище осьминогов часто плавают рыбы, на лету подхватывая вылетающие крошки.

Вблизи скапливаются морские звезды и ежи. Они быстро подбирают все остатки от добычи осьминога. Только изредка можно было видеть недалеко от убежищ растерзанные останки крупной рыбы. Но через считанные часы их поглощали подводные «санитары».

И вокруг становилось чисто, только белели пустые створки раковин и отдельные кости рыб… Меня часто спрашивают, какой величины был самый большой встреченный мной осьминог. Я отвечаю: «Примерно с медведя».  Не по весу, а по размерам. Такие большие осьминоги встречаются крайне редко: из нескольких сот виденных мной под водой осьминогов подобных было только три.

Однажды, плывя по границе каменной гряды и отмели, я заметил небольшого осьминога. Рассматривая его, вдруг почувствовал сзади какое-то движение. Скосил глаза и невольно отпрянул: из-за каменной глыбы поднялся и навис надо мной громадный осьминог.

Туловище его было как набитый чем-нибудь мешок, длиннющие щупальца толщиной с руку. Казалось, он с любопытством рассматривал меня. Я осторожно дотронулся до его щупальца. В ответ он слегка покраснел, свернул щупальца и перестал обращать на меня внимание.

А недалеко, на пустынной отмели, я увидел такого же гиганта. Сразу же пришло сравнение с медведями. Чем-то они их неуловимо напоминали. Может быть, округлыми очертаниями туловища и свернутыми щупальцами, похожими на поджатые лапы.

Чтобы точно определить массу и величину этих осьминогов, надо было убить одного из них и сделать необходимые замеры на суше. Но я не решился на это — было жаль губить таких великолепных животных. И потом хотелось проследить за их поведением.

Постепенно осьминоги становились доверчивее. Вскоре они уже начали отличать меня от других подводников. Пищу предлагал им только я, и у них выработался условный рефлекс на цвет моей маски и гидрокостюма. При моем приближении осьминоги приподнимали средние части верхней пары щупалец и ждали, когда на них упадет пища. А затем стали выползать из убежищ мне навстречу.

Несколько раз я был свидетелем удивительного зрелища: приняв пищу, осьминог на какое-то время застывал, а потом поднимал по бокам туловища вертикально вверх два щупальца. Свернув их в виде спиралей, он начинал быстро вращать ими. Что это? Может быть, таким образом он отряхивал щупальца от остатков пищи и налипших частиц грунта? Тогда почему он поднимал и вращал только два щупальца?

Это показывает, что осьминоги способны к сложным поступкам. Я не сомневаюсь, что, продолжая прикармливать осьминогов, можно добиться больших успехов по их дрессировке. Например, они стали бы подплывать к человеку по определенному сигналу, которым мог быть какой-нибудь яркий предмет или определенные колебания воды! Они могли бы следовать за ним в заданном направлении; и выполнять по его команде другие действия. Но на это не хватило времени: в середине июля осьминоги ушли в глубину моря, а в августе закончились мои работы на берегу.

В контакте с человеком

В контакте с человеком

На глаз сравнивая с пропорциями самых больших осьминогов, виденных мной в уловах на рыбокомбинате, я приблизительно определил массу этих гигантов — 50—60 килограммов. Длина каждого щупальца у них была около 2—2,5 метра.

Следовательно, общая длина животных могла достигать 3 метров. Конечно, масса 50 килограммов сравнительно не такая уж большая. Но, несмотря на это, такой осьминог выглядит весьма внушительно, и встреча с ним под водой оставляет неизгладимое впечатление.

Ты видишь действительно громадное животное: большие размеры ему придают щупальца с растянутой между ними перепонкой.

Они образуют как бы колокол, на который опирается туловище животного. И вот этот «колокол», особенно когда потревоженный осьминог приподнимается, бывает в несколько раз больше самого туловища. Животное вздымается перед тобой багровой массой более чем в 1,5 метра высотой.

Силен или нет осьминог? Не так давно этот вопрос еще ставился в научно-популярной литературе. Для меня же он не существовал с самых первых встреч с этими животными: даже не очень крупные, они обладают большой силой.

Но это надо было подтвердить экспериментом. В один из дней мы с Ильиным приступили к определению силы присосок. Прибор для этого у нас был простой — пружинный динамометр, на конце которого укреплена круглая, гладкая шайба.

Подходящего для этой цели осьминога выбрали вблизи берега, недалеко от поверхности воды. Не делая резких движений, Ильин подплыл к осьминогу, который спокойно лежал между двумя каменными глыбами, а затем рывком оторвал от камня одно из щупалец.

Осьминог ярко покраснел, раздул туловище и широко раскинул щупальца. Опираясь на них, он старался освободить щупальце из рук Ильина.

Но экспериментатор удержал щупальце, затем линейкой замерил диаметр присоски и приложил к нему шайбу динамометра. Потянув за него, Ильин замерил усилие, с которым присоска удерживала шайбу. Замеры повторялись с разными присосками.

Опыты превзошли наши ожидания: присоска диаметром 3 сантиметра удерживала 2,5—3 килограмма. Это очень много. Ведь у осьминога сотни присосок. Даже если он только часть из них приведет в действие, то суммарное усилие может составить десятки и сотни килограммов.

И мы в очередной раз проверили это: взяли осьминога за туловище и потянули изо всех сил, упираясь ногами в камень. Но тщетно! Скорее можно было разорвать осьминога, чем оторвать его, всеми щупальцами уцепившегося за каменную поверхность.

Когда потеплело и мы уже плавали без перчаток, осьминоги изредка хватали нас за голые кисти рук. Присоски при этом мгновенно приклеивались к коже, и от их прикосновения ощущалось легкое покалывание. Присоски прилипали одна за другой. Было щекотно, и казалось, что осьминог берется за кисть десятками цепких пальчиков.

При каждом удобном случае я продолжал фотографировать осьминогов. Для этого мне иногда приходилось их отрывать от каменной поверхности. Вскоре я освоил такой прием: одной рукой брал животное за «шею» и тянул его изо всех сил.

А другой, хватая за концы щупалец, поочередно отрывал их от поверхности камня. Надо было делать это как можно быстрее, чтобы осьминог не успевал вновь цепляться ими за камень. В такие моменты раздавался характерный звук отлипаемых присосок, похожий на треск разрываемой материи, и осьминог оказывался у меня в руках. Но это можно было проделать только с небольшими осьминогами.

Интересна особенность щупалец: когда осьминог держится ими за что-нибудь, они упругие и плотные, словно канаты. Но стоит им потерять опору, как они тут же расслабляются и становятся как бы желеобразными. Удержать их тогда очень трудно: они выскальзывают, как бы выплывают из рук.

Много раз мы с Ильиным проверяли агрессивность осьминогов. Для этого старались вывести из равновесия крупных животных своими резкими движениями. Но они слабо реагировали на это. И только когда мы начинали трогать их руками или палочками, они пускали в ход щупальца.

Нельзя сказать, что я при первых таких встречах спокойно взирал на то, как передо мной раскручивались и взлетали вверх толстые щупальца. Это зрелище тревожило. Но однажды я решился: раздразнив как следует осьминога с длиной щупалец около 1,5 метра, приблизился к нему вплотную и взялся за его туловище. Тотчас же он схватил меня сразу несколькими щупальцами.

Ощущение было далеко не из приятных: я словно прилип к чему-то вязкому, тягучему. Даже сквозь гидрокостюм и одежду чувствовалась громадная сила присосок и щупалец. Они сжимали мое тело, сковывали руки. Я перестал двигаться, замер, и, подержав еще немного, осьминог меня отпустил.

И так было несколько раз: пока тревожишь осьминога, он, обороняясь, крепко держит тебя щупальцами. Но как только спокойно замираешь и перестаешь трогать его руками, присоски начинают отлипать, и щупальца уползают от тебя и сворачиваются в кольца.

Мы с Ильиным повторяли этот эксперимент с несколькими животными, но результат был тот же: осьминоги просто не желали удерживать нас! Следующий этап наших исследований — борьба с ними в толще воды.

Для этого мы специально поднимали со дна довольно крупных осьминогов. После того как осьминог поднят к поверхности воды, держать его удобнее всего за «шею» и щупальцами от себя. В этом случае осьминог развертывал их в виде зонта. Между щупальцами показывался черный клюв, который выдвигался из ротового отверстия.

Если в этот момент осьминог поворачивался, то он тотчас же хватался щупальцами за тебя и опутывал ими туловище, руки, ноги. И ты оказывался как бы связанный веревками, которые непрерывно стягивались. Если осьминог был достаточно большой, то нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой. На этом борьба заканчивалась: ты был побежден! Стоило же разжать руки, как объятия осьминога слабели.

Он начинал медленно сползать к ногам. После того как осьминога переставали удерживать, он тотчас же свертывал щупальца, отталкивался ими и, вытянувшись, уплывал.

У осьминогов в этих случаях не было никакого злого намерения: они рассматривали человека как некую твердую опору, за которую крепко держались всеми «руками». И при первой же возможности старались покинуть этот шаткий и неприятный для них объект.

Агрессивен ли осьминог?

Агрессивен ли осьминог?

На первых порах я с тревогой ждал, что осьминоги в такой борьбе попытаются укусить клювом и разорвут гидрокостюм.

Видя, что они не делают попыток пустить в ход свое острое оружие, я дал им возможность касаться себя ртом и клювом, даже слегка прижимал их при этом.

Но это тоже ни к чему не привело: осьминоги так ни разу и не укусили. Дело, вероятно, в том, что вкус они определяют присосками и резина гидрокостюма не вызывала у них соответствующей реакции.

По этим опытам можно было уже сделать предварительные выводы о неагрессивности осьминогов. Но они были далеко не полными, и я это понимал.

Эксперимент имел существенный недостаток: осьминоги все время ощущали резину гидрокостюма. При касании голого тела они могли повести себя иначе. Но проверить это мы не могли: вода в море была слишком холодной для того, чтобы плавать без гидрокостюма.

Нам хотелось узнать: могут ли осьминоги первыми напасть на человека? И мы старались еще и еще раз вызвать их на это: неоднократно плавали взад и вперед перед ними, проводили руками около их убежищ.

Но только изредка в ответ видели ленивые движения щупалец. Наконец нападение произошло. Впрочем, надо оговориться, что и в этом случае мне пришлось дразнить осьминога. Было это так.

В пещере под глыбой камня я увидел большого осьминога. Стоило мне подплыть и дотронуться до его щупалец, как он тотчас же принял классическую уже для такого случая позу: перекрыл вход в пещеру щупальцами и максимально растянул присоски.

При мне был фотоаппарат, и я быстро снял эту интересную картину. Но только приготовился сделать для гарантии второй снимок, как осьминог опустил щупальца и, взглянув на меня одним глазом, подобрал их под себя.

Я начал щекотать и покалывать его прутиком, чтобы он вновь принял прежнюю позу. Но осьминог вяло шевелился и только выбрасывал из-под камня щупальца. Я не отставал.

И вдруг с быстротой, которая очень удивила меня, он выскочил из пещеры, и в то же время мне на голову, плечи и руки легли щупальца. Было любопытно узнать, как поступит дальше осьминог.

Щупальца шевелились, ощупывая меня. Но, как было и раньше, через несколько секунд присоски стали отлипать, и щупальца соскользнули с меня.

Осьминог, пятясь, возвратился в свое убежище. Из этих экспериментов мы сделали предварительный вывод, что первым осьминог на человека вряд ли нападет.

Весь наш опыт и логика рассуждений подводили к этому: осьминог питается мелкой добычей, и поэтому комплекс его рефлексов таков, что мы просто должны выпадать из сферы его внимания. Как добыча — не годимся, а на врагов — не похожи.

Но как и любое другое сильное животное, осьминог в определенных случаях может быть опасным: даже среднее по величине животное щупальцами в силах удержать человека под водой, превратившись таким образом в живой капкан.

И если в подобной ситуации окажется неопытный пловец, то он может захлебнуться. А схватить человека осьминог может тогда, когда тот случайно коснется его или попадет ногой или рукой в его убежище.

С нами опасные случаи были, но все они оказались следствием нашей неосторожности или, если так можно выразиться, фамильярного обращения с осьминогами. Вот некоторые из них. Для фотографирования мне иногда нужны были совсем маленькие осьминоги.

А они встречались очень редко. Обнаружив одного из них, я выбрал на дне участок, вблизи которого не было других осьминогов.

Подобрал подходящее убежище, тщательно его очистил и посадил туда осьминога. Он остался там на жительство и был, как говорится, всегда под рукой. Его нетрудно было извлекать из убежища, а после съемки он сам торопился туда обратно.

Однажды я быстро сунул руку к осьминогу в убежище, стремясь сразу схватить его за туловище и тут же вытащить наружу. Но неожиданно рука застряла среди толстенных щупалец: произошла смена хозяев убежища. Присоски тотчас же облепили перчатку.

Пара щупалец легла мне на плечо. Я был без акваланга и, следовательно, под водой мог пробыть около минуты.

Тревога подступила к сердцу. Но выручил опыт: я перестал сжимать щупальце и дергать рукой. Присоски тотчас же стали отлипать, щупальца расслабились и отпустили мою руку.

Другой случай тоже произошел при фотографировании. Я снимал плывущего осьминога. Чтобы не дать осьминогу опуститься на дно, я поймал его в толще воды. Всплыв с ним к поверхности моря и придерживая часть щупалец руками, стал переводить пленку.

Животное было небольшое — не больше метра в длину, поэтому ничего опасного я не предвидел, когда решил прижать его локтем к своему боку. Но скользкое туловище тут же стало медленно выползать из-под руки, и осьминог вскоре оказался сзади меня.

Я продолжал придерживать концы щупалец. Лучше бы я этого не делал! Получив свободу, осьминог тотчас же уплыл бы от меня. А теперь, пытаясь освободить щупальца, он опустился на мою спину и крепко присосался к ней.

Потом, напрягаясь, стал наползать мне на голову и плечи. Я отпустил концы щупалец, но было уже поздно: осьминог сжал мою шею.

Присоски попали на лицо, губы, почти сплошь закрыли маску. Одно из щупалец пережало мягкий дыхательный шланг, и мне стало трудно дышать. Я потянул за конец щупальца, но животное только крепче прижалось ко мне.

Через оттянутый край резинового шлема ворвалась в гидрокостюм струя холодной воды. Пришлось отпустить щупальце. Лежа на поверхности воды, я пытался найти выход из создавшегося положения.

Мелькнула мысль: «Почему осьминог так вцепился в меня? Может быть, из-за того, что задняя часть его туловища оказалась на воздухе, некуда плыть?»

И действительно, стоило мне перевернуться вниз спиной, как осьминог тотчас же расцепил щупальца и соскользнул с меня, устремляясь к завалу камней на дне.

Угощение для осьминога

Угощение для осьминога

Мы уже привыкли к тому, что, когда переставали трогать осьминогов, они тут же успокаивались и разжимали объятия своих щупалец. Но однажды в начале июля, когда вода уже достаточно прогрелась и можно было плавать без перчаток, я коснулся голой кистью руки присосок сидящего на дне осьминога.

Они тотчас же прилипли к коже. И тут осьминог повел себя необычно: стал довольно быстро наползать на мою руку, и все больше присосок охватывало ее со всех сторон. Мне стало ясно, что он не собирается отпускать руку.

Опершись ногами о камень, я с трудом вырвал кисть из-под туловища животного. Этого осьминога я долго прикармливал, и он привык к тому, что моя рука несет ему пищу. Надо предполагать, что, коснувшись кожи, присоски почувствовали живую плоть и осьминог принял мою руку за очередное угощение.

У большинства людей слово «осьминог» или, как его иногда называют, «спрут» ассоциируется с чем-то ужасным. Этому способствуют описания этих животных, приведенные в некоторых произведениях художественной литературы, где осьминог выступает олицетворением злого духа моря. Возможно, имеет значение вид пойманных животных. На воздухе, мертвые, они теряют форму своего тела, покрываются слизью.

Окраска их становится неприятного, грязно-серого цвета. Искривленные щупальца с мертвенно-бледными присосками производят отталкивающее впечатление. К тому же от животных исходит резкий, неприятный запах.

У нас же, подводников, которые часто общались с осьминогами, возникали совсем другие чувства. Ни у меня, ни у моих товарищей вид даже очень крупных осьминогов никогда не вызывал страха или неприязни.

Наоборот, у нас возникали совсем другие чувства, словно мы прикасались к чему-то прекрасному. Как это ни покажется парадоксальным, осьминоги очень красивые животные. Можно было часами любоваться их плавными движениями, мгновенно меняющейся окраской — от белой до темно-бордовой с синеватым отливом.

Мне иной раз осьминоги казались громадными живыми цветами. Это настоящее чудо природы! И все, кто плавал со мной, не оставались равнодушными к этим животным. Но человека, к сожалению, в первую очередь интересует не красота и не необычный вид этих животных, а их вкусовые качества. И действительно, у них питательное и вкусное мясо. Человек с древнейших времен промышляет этих животных.

Мне кажется, что наиболее перспективное направление — это постепенное превращение осьминога в объект марикультуры. Для этого имеются основания: животные эти быстро растут, потребляя минимум пищи. Кормом им могут служить малоценные виды моллюсков и рыб.

Но до этого, видимо, еще далеко. А пока осьминоги требуют дальнейшего тщательного изучения и охраны. Как ни покажется странным, но до сих пор не ясны, казалось бы, самые простые вопросы: сколько лет, например, живет гигантский осьминог? Какой максимальной массы и размеров он достигает? Как они расселяются вдоль берегов нашей страны и какая плотность их на дне? В какое время и где происходит спаривание этих животных? И еще многие другие вопросы их жизни вызывают интерес.

Много загадок таит и высшая нервная деятельность осьминога, работа его головного мозга. После первых же встреч с осьминогами у меня возникла мысль — предложить им пищу, чтобы как-то приручить их. Сначала такие попытки не имели успеха: осьминоги не желали принимать от меня пищу. Я предлагал им свежую рыбу, мясо моллюсков, крабов, но все было напрасно.

Обычно я подплывал к убежищу и раскладывал угощение перед его входом. Иногда даже высыпал его прямо на осьминогов. Но они равнодушно глядели на мои подношения или испуганно пятились в глубь убежища.

А то даже струей воды выбрасывали пищу наружу. И на мое угощение тут же наползали морские звезды и ежи и вскоре не оставляли от него ни крошки. Со временем я отметил, что осьминоги обладают индивидуальностью, довольно сильно отличаясь один от другого поведением. Одни из них месяцами находились в убежищах, другие появлялись там периодически и только на несколько дней. Были и такие, которые прятались там в случае опасности, а все остальное время перемещались по участку.

И при встречах с человеком осьминоги примерно одного и того же размера вели себя по-разному. Одни были боязливыми и тут же старались скрыться, другие вели себя смело и почти не реагировали, когда их трогали руками.

Были и любопытные, которые внимательно следили за человеком, выползая на удобные для этого места. Все это наводило на некоторые размышления: видимо, для подобных экспериментов надо было выбирать более спокойных животных, этаких «домоседов», которые продолжительное время находятся около или в самих убежищах.

И еще я отметил такой факт: отобранных для этой цели животных нельзя было тревожить.

Стоило коснуться рыбкой присосок, как они охватывали ее со всех сторон.

Я выбрал трех наиболее подходящих, на мой взгляд, небольших осьминогов. В течение довольно длительного времени они не притрагивались к пище, хотя я каждый раз предлагал ее так, чтобы она находилась в поле их зрения.

Происходящее я объяснял тем, что осьминоги были просто сыты: в этот период проходил массовый нерест корюшки, и около берега всегда было достаточно пищи.

Наконец ход корюшки прекратился, и осьминоги вынуждены были искать другую добычу. И вот однажды я заметил, как один из подопытных осьминогов запустил под камень щупальца и шарил там, что-то выискивая.

Периодически вытягивал щупальца и разгребал в стороны камешки. Затем снова запускал щупальца под камень и вытаскивал их обратно с грудой камней и песка. Значит, осьминог был голоден и добычу искал на ощупь.

У меня заранее был приготовлен пакет с небольшими рыбками. Я подплыл к осьминогу. Он подобрал щупальца и спокойно поглядывал на меня. Я положил рядом с ним две рыбки, но он не обратил на них внимания. Стоило же протянуть руку и коснуться рыбкой присосок, как они мгновенно пришли в действие: прилипли к рыбе, охватывая ее со всех сторон. Затем щупальца подвернулись вниз, и добыча исчезла под осьминогом.

Положил на щупальца еще несколько рыбок — и они последовали тем же путем. Все оказалось ясным: с помощью зрения осьминоги ловят движущуюся добычу, а неподвижную нащупывают «руками».

Потому-то они и не реагировали на лежащих в стороне мертвых рыбок. Другой осьминог тоже охотно принял угощение. Взяв двух рыбок, он наполовину вылез из убежища и начал вокруг него ощупывать дно щупальцами. Несколько рыбок я положил перед входом, и он наполз на них, загребая их под себя.

После этого проблем с кормлением осьминогов больше не было: они почти всегда брали пищу, когда касались ее присосками.

Суровые воды

Суровые воды

Мы свернули с тропинки и по песчаному откосу, припорошенному снегом, спустились к искрящемуся ледяному полю залива. Он широким раструбом выходил в море, где виднелась зубчатая гряда далекого полуострова и снежные остроконечные пики его светились на фоне ярко-синего неба.

Надо было по льду пересечь залив и выйти к темно-серым скалам противоположного берега. За ними горбатились сопки. Их пологие склоны были покрыты снегом. На его белизне отдельными зелеными пятнами проступали заросли кедрового стланика, а выше, словно нарисованные черной тушью, силуэты лиственниц.

По льду идти было легко: свирепые зимние ветры сдули лишний снег, а оставшийся спрессовали в плотный наст. Мы шли, держа направление на темную громаду мыса. За ним была маленькая бухточка, сжатая каменными стенами.

У их подножия громоздились завалы из почти черных глыб. Около них мы сбросили рюкзаки. Ветерок проносился высоко над скалами, в бухточке же было затишье.

Лучи солнца, отражаясь ото льда, слепили глаза.

— Здесь наш Южный берег Крыма, — сказал Петр Иванович и стал раздеваться.

— Ну уж до Крыма далеко, ближе, пожалуй, до полюса, — засмеялся я.

— Сейчас сам убедишься! — Мой спутник бросил куртку и рубаху на плоский камень и блаженно вытянулся на них, подставив солнцу обнаженную широкую грудь и круглое добродушное лицо, обветренное за долгую зиму до медной красноты. Я присел рядом. Становилось все теплее.

— Снимай, снимай куртку! Не бойся, не простынешь! Отдохнем здесь, а потом уж пойдем дальше. Я нерешительно стал раздеваться. Но сомнения мои были напрасны: солнце пригревало вовсю.

— В это время я здесь загораю каждый год, — сказал мой спутник. — Пока не освободится море ото льда. Тогда пойдут сплошные туманы. А сейчас хорошо — совсем как на юге!

Все это меня удивляло. Я прилетел в эти края в начале мая, и в Магаданском аэропорту меня встретила снежная поземка. Морозный ветер продувал плащ насквозь. Пока добрались до аэровокзала, холодом свело руки. Пришлось извлекать из рюкзака теплую куртку и зимнюю шапку.

И вот спустя несколько дней я загорал у ледяного припая Охотского моря в заливе Шелихова.

Мы всматривались в сверкающие ледяные дали. В заливе кое-где из-подо льда выходили черные высокие скалы. Недалеко от нас лед начал потрескивать. Спустя некоторое время появились глубокие разломы. Края их светились зеленым светом.

Начинался отлив. Лед у берега оседал, вспучиваясь на больших подводных камнях. В сторону моря на поверхности припая образовался слабый уклон.

— Какая же здесь температура воды в самое теплое время? — спросил я своего спутника.

— Этот залив довольно мелководный — прогревается хорошо. Поэтому 10—12 градусов будет, а в спокойную погоду и выше. В конце июля — начале августа мы частенько купаемся в море.

То, что Петр Иванович купался летом, меня не удивляло — он в этих краях работал уже около двадцати лет, привык к здешнему климату, закалился. Но смогу ли я плавать в холодной воде, вдалеке от жилья? Если температура воды будет выше 10 градусов, то в гидрокостюме можно подолгу находиться в море.

Плохо, что нет рядом жилья, без него трудно согреться после плавания. Мы позагорали, отдохнули и отправились дальше вдоль берега.

Я старался идти около самой кромки ледяного припая. Глаза невольно обшаривали береговые камни. Они были чистыми — их основательно промыли штормовые волны и продули вьюги. Только кое-где застряли сухие водоросли.

Их слоевища были охвачены причудливыми комочками губок. Вот и первая интересная находка: в расщелине камня застрял белый скелет крупной морской звезды.

— Этого добра здесь много, — сказал мой спутник, равнодушно глянув на звезду.

— В отлив они лежат на камнях у самой поверхности воды.

— А еще что интересного встречается?

— Крабов много бывает. Вот таких! — Петр Иванович растопырил ладони, изобразив приличной величины кружок. — Мы собираем их в лужах между камнями или ловим на приманку. Встречаются морские «налимы», летом к берегу подходят стаи мойвы. Мы ловим их у берега сачками.

«Так же как корюшку в Японском море, — подумал я,— впрочем, мойва тоже относится к семейству корюшковых».

— Тюленей много, — продолжал мой спутник. — Здесь на кромке льда порой их бывает сотни и тысячи. Да и на берегу большие залежки…

— Это очень интересно! А под водой, на дне что еще есть?

— Красной рыбы много: горбуши, кеты, кижуча. Их стаи идут вдоль берега на нерест к той реке. — Петр Иванович указал на чернеющую вдали промоину устья реки.— Впрочем, разве с берега много увидишь? К тому же водоросли стоят стеной. Вот лед унесет из залива, тогда сам рассмотришь, что здесь под водой и кто на дне живет. Я продолжал расспрашивать Петра Ивановича о ближайших участках берега, где имеются обрывистые скалы, уходящие в глубину. По опыту я знал, что в таких местах наиболее прозрачная вода.

— Пожалуй, только у Светлого ручья будет такое место! Но и там глубина у самого мыса в отлив всего 2—3 метра, — немного подумав, ответил он. — Правда, около берега есть каменная гряда вроде рифа. Около нее поглубже, и есть каменные расщелины — мы в них иногда на крючок ловим рыбу.

Ручей

Ручей

Мы направились к Светлому ручью. Чтобы сократить путь, пошли напрямик. Было удивительно и непривычно шагать по поверхности моря. Как-то не верилось, что под этим безжизненным ледяным полем находится особый мир. Совсем не такой, как здесь, наверху. Далеко выдающийся в море мыс приближался. За ним открылся широкий овал бухты.

— Вот он, Светлый ручей! — Мой проводник показал рукой на темнеющее узкое ущелье между скал. Суровая красота этого места невольно заставила остановиться.

Ручей протекал по длинной ложбине между сопок. С обеих сторон ее тянулись каменные осыпи, чуть припорошенные снегом. Застывшие потоки камней огибали отдельные причудливые скалы. Постепенно ложбина сужалась в ущелье. Оно рассекало пепельно-серую с каким-то голубоватым отливом стену обрыва. По ущелью с уступа на уступ падали белые каскады воды и исчезали среди нагромождения скал у подножия обрыва.

А затем вода вырывалась из-под них и бежала к морю по галечному руслу. Чуть дальше, недалеко от берега, из-подо льда выходили светло-коричневые с оранжевым оттенком зубья каменной гряды. Если бы не лиственницы по краю обрыва, то такую картину можно, наверно, увидеть и на Чукотке, и на арктических островах. Нависающие над морем скалы мыса отвесно уходили под лед.

— Неужели около них всего 2 метра глубины? — с сомнением спросил я.

— Сейчас около этого. В прилив же вода достигает вот того уровня. — Мой спутник указал на белые отметины во впадинах скалы, видневшиеся над нашими головами. Я прошел вдоль нагромождения льдин. Казалось, они должны здесь растереть в порошок все живое.

— Что ты! Подо льдом много разных выемок, углублений и расщелин — есть, где укрыться животным, — рассеял мои сомнения Петр Иванович. — Вот зря я не захватил сетку: сейчас ее можно было бы поставить через разлом под лед. Глядишь, мы и наловили бы крабов! Я всматривался в узкие разводья между льдинами, но в черноте воды ничего не было видно. Берег опять встретил нас теплом.

Мы сбросили куртки и стали собирать плавник для костра, чтобы вскипятить чай. Потом грелись под ласковыми лучами солнца до тех пор, пока из-за сопок не поднялась темная туча. Сразу стало холодно. В воздухе закружились снежинки. Мы начали собираться в обратный путь. Когда подошли к базе, уже валил густой, липкий снег.

Через несколько дней разразилась настоящая пурга, завалившая все кругом глубоким снегом. Гудел штормовой ветер. Петр Иванович высказал предположение, что он может взломать и вынести лед из залива в открытое море.

Но когда стихло и мы смогли подняться на перевал, то увидели по-прежнему сплошное ледяное поле. Только в начале июня вдали заголубела чистая поверхность моря. В заливе же припай еще цепко держался за берег.

Но солнце, весенние воды и морские волны делали свое дело, и ледяное поле около берега постепенно уменьшалось. Наконец по заливу плыли только отдельные небольшие льдины.

И вот мы опять отправились к Светлому ручью. Нам повезло: выдался один из редких в это время солнечных дней. Дорога вначале вела нас по склонам сопок. Мы шли через заросли кедрового стланика.

Его стелющиеся кусты, переплетаясь между собой корявыми сучьями, создавали порой труднопроходимые препятствия, и нам приходилось обходить наиболее густые заросли.

Потом появились рощицы даурской лиственницы. Их черные сучья уже покрылись мягкой, пушистой хвоей, и казалось, что лиственницы окутались нежно-зеленой дымкой. От них исходил тонкий аромат. «Что же он напоминает? — я приостановился. — Ну, конечно, такой же запах от кипарисов! И море синеет вдали точь-в-точь как Черное. И скалы как в Крыму. Только цвет их другой: больше темно-серый, почти черный».

По пути попадались обломки скал, расцвеченные оранжевыми и бордовыми узорами лишайников. На полянах, между лиственницами, пробивалась невысокая травка. Маленькими розовыми цветочками расцвел брусничник. На тонких стеблях склонились большие золотистые колокольчики рододендрона.

Вскоре мы вышли на каменную осыпь. Идти по ней было тяжело. Сразу стало жарко, и мы облегченно вздохнули, когда спустились на песчаную полосу берега. Отлив уже начался, и море обнажало широкую полосу дна. На песке виднелись небольшие холмики выбросов червей пескожилов, с выступающих кое-где камней свисали короткие бахромчатые ленты ламинарий.

Наши следы тотчас же заполняла вода, но песок был довольно плотным, и идти по нему было гораздо легче, чем по камням берега. И мы устремились по этой обсыхающей отмели к ближайшему мысу.

Около него начиналась сплошная россыпь крупной гальки. Ее пологий вал обрамлял бухту и упирался в следующий мыс. В этой бухте на дне виднелись округлые большие камни, между ними были песчаные участки. — Вот и первый непропуск! — кивнул Петр Иванович на мыс.

Море плескалось у отвесной оконечности мыса. «Действительно «непропуск», — подумал я, — ни по берегу обойти, ни по скалам перелезть!» Мы присели на камень. Вода медленно отступала от берега. Уровень моря снизился уже метра на два, но мы все еще не могли пройти за мыс.

Как только у подножия мыса из-под воды выступили камни, мы по ним перебрались в следующую бухту. Вскоре опять пришлось ждать у очередного непропуска. Но вот в море показались рыжеватые каменные зубья.

Около них еще толклись волны. Прошло немного времени, и из-под воды стал проступать весь массив в виде обширной каменной платформы. На ней, как на основании, находились отдельные каменные глыбы. Между ними были большие впадины, наполненные водой. Они походили на круглые ванны.

Где вода — там и краб

Где вода - там и краб

Впадины соединялись между собой ручейками сбегающей воды. Эта каменная платформа была настоящим дном моря: каждая лужа здесь, ручейки полны живых существ. Я шел по выступающим камням, но казалось, что плыл в море: во впадинах сплошным ковром колыхались водоросли, в расщелинах виднелись щетки темно-синих раковин мидий; на камнях белели конусовидные раковины брюхоногих моллюсков колизелл, напоминающих черноморских пателл.

Домиков усоногих раков становилось все больше и больше.

Когда волны сбегали, обнажая их обширные поселения, раздавались тихие, шелестящие звуки, словно камни шепотом переговаривались между собой. Это закрывались крышечки бесчисленного множества домиков.

Глубины во впадинах на платформе доходили до полуметра, и было видно, что вода в них остается в течение всего периода отлива. Стоящие рядом каменные глыбы надежно предохраняли их в свое время от льдин. И в этих впадинах-ваннах сложились свои мирки — сообщества животных и растений. По поверхности воды вытянулись ленты ламинарий, качались кустики фукусов.

Между ними поднимались пушистые красные водоросли. Впервые я увидел здесь необычные, темно-бордовые водоросли, чьи листовидные слоевища отсвечивали ярко-синим блеском.

В расщелинах и выемках, заполненных песком и мелкой галькой, распустили венчики зеленых щупалец одиночные актинии. Они были гораздо ярче и крупнее, чем в Японском море. По водорослям и камням ползали в спирально закрученных раковинах многочисленные брюхоногие моллюски.

Медленно передвигались по дну раки-отшельники Миддендорфа. Они были в раковинах моллюска натики. На водорослях качались красноватые, довольно крупные ставромедузы.

Из-под камня выполз и бойко побежал по водорослям волосатый краб тельмессус. Этот житель холодных вод населяет все дальневосточные моря вплоть до Берингова пролива. С нижней стороны камней прилепились многочисленные хитоны. В укромных местах притаились небольшие звезды синеватого и серо-зеленого цвета. А там, где ручейки обтекали камни, розовели колонии губок.

Ничего подобного я не видел на литорали Белого моря. Все было обильнее и многообразнее. Сразу улавливалась определенная особенность: здесь присутствовали черты фауны и флоры, характерные для прибрежной полосы как Белого, так и Японского моря. И вместе с тем просматривалось другое, присущее только этому морю.

— Вот он наконец-то попался! — Петр Иванович торжествующе поднял из воды большого краба. Его темно-вишневый панцирь и клешни были покрыты острыми шипами. Зубья клешней сияли карминным цветом.

Краб как-то безжизненно расставил в стороны ноги и даже не пытался сопротивляться. Кроме камчатского краба, я не видел раньше таких крупных крабов — вместе с ногами он в диаметре достигал 30 сантиметров.

Мне не трудно было определить его вид — это был колючий краб литодес. Он встречается и в северной части Японского моря. Но там эти животные живут на больших глубинах. Здесь же, видимо, они обычны и на литорали.

— А ведь это не настоящий краб, — сказал я.

— Как так не краб? Панцирь круглый, клешни есть. Что же еще надо? — Петр Иванович недоуменно глянул на меня.

— У настоящих крабов четыре пары ходильных ножек, пятая пара — клешни. Эти же имеют только три пары ходильных ножек, а задняя пара скрыта под панцирем и приспособлена для очистки жабр от грязи. И хвост у них не покрыт сплошь хитиновым покрытием, а есть только отдельные пластиночки. Они относятся к так называемым мягкохвостым ракам.

— Надо же какие тонкости! — засмеялся мой спутник Но для меня это не имеет особого значения — главное что они вкусные. Такие же, как и камчатские крабы.

— Кстати, они ближайшие родственники: оба относятся к одному семейству отряда десятиногих раков, — опять пояснил я.

Вскоре я и сам нашел литодеса. Он неподвижно сидел на дне под слоевищем морской капусты. Когда я протянул к нему руку, он даже не пошевелился, не раскрыл зубья своих довольно мощных клешней и не попытался занять оборонительной позы, подобно тому как это делают бойкие черноморские крабы.

Я спокойно взял его в руки. Такая его малоподвижность, вялость удивляла.

«Может быть, все дело в холодной воде? — подумал я. — Ведь температура ее была около нуля. Отдельные осколки льдин еще плавали в море. А при низкой температуре обычно замедлены все функции организма. Но все же не до такой степени, чтобы полностью исключить оборонительные рефлексы».

Опустив этого миролюбивого рака в воду, я водрузил его на прежнее место, где он снова застыл без движения. Сделал я это незаметно от товарища, опасаясь насмешек. А он с увлечением сновал около луж, раздвигая водоросли палкой и выискивая раков, словно грибы на лесных полянках.

Я решил на некоторое время отвлечь его от этого занятия, попросив показать, как ловят «налимов». Петр Иванович тут же извлек небольшую удочку с мотовильцем, отковырнул ножом моллюска и нацепил его мясо на крючок.

Стоило ему опустить приманку около большого камня, как из-под него тотчас же показалась остроносая рыбья голова. Я взял у товарища удочку и повел приманку по дну. За ней, извиваясь длинным телом, устремилась рыба. По строению и расположению плавников можно было предполагать, что она принадлежит к собачковидным.

Походила рыба на европейского маслюка, только была гораздо крупнее. «Налим» — это, конечно, местное название.

Отважные собачки

Отважные собачки

В каждом плавании мы неизменно встречали новое. В наблюдениях, стремлении разобраться в чем-то еще неизвестном для нас быстро пролетали дни. А вечерами мы часто отдыхали, примостившись на широких и плоских береговых камнях, еще хранивших дневное тепло.

Солнце уходило за выгнувшуюся горбом вершину мыса. Его лучи высвечивали золотом края облаков. От берега бухты вверх тянулись склоны сопок.

Редкими рощицами стояли на них невысокие дубы. Их плоские кроны напоминали зонтики. Ветерок приносил из распадка запах полыни, и он смешивался с запахом водорослей. Ближе к перевалу деревья теснились плотными шеренгами. Оттуда часто выходили олени. Их красновато-коричневые тела, освещенные солнцем, четко выделялись на зеленом склоне.

Некоторые из них подходили к береговым скалам и оттуда с настороженным любопытством поглядывали в нашу сторону. Иногда мы любовались особенно красивыми закатами. Солнце скатывалось за горизонт, облака нежно розовели, потом постепенно краснели и вскоре уже полыхали багряным цветом. Заря поднималась и, словно разгораясь, охватывала половину небесного свода.

Веером расходились светлые красные полосы, достигая зенита, где окрашивали тонкие облака, превращая их в перья жар-птицы. От этого зрелища невозможно было отвести глаза. Но постепенно краски блекли. Облака у горизонта становились густо-синими, небо быстро чернело, и темнота опускалась на землю…

А на следующее утро мы опять плыли по нашей «дороге». Стоило приблизиться к зарослям водорослей у самого берега, как тотчас же из них появлялись пестрые головы рыб и красные, словно рубиновые, глаза следили за каждым нашим движением. Это были восьмилинейные терпуги, или ленки, как их еще иногда называют, самые распространенные рыбы вблизи берега.

Удивительно изменчива их окраска: среди зеленых трав тело ленков покрыто зелеными узорами, в зарослях морской капусты они коричневые, в водорослях-багрянках расцвечены красными пятнами. Бывают они и золотистыми, и алыми, как вечерняя заря.

Много ленков среди камней и вблизи подводных скал. Формой тела, повадками они очень напоминают черноморских губанов, но только менее пугливы.

Когда мы делали что-нибудь на дне, ленки собирались вокруг рук и что-то ловили в поднимавшихся облаках мути. Мне нравилось кормить ленков. Стоило разрезать морского ежа и протянуть им, как они тотчас же собирались у руки. Рыбы быстро расхватывали внутренности ежа. А потом кружились вокруг, изредка пощипывая меня за пальцы, на которых остались соблазнительные запахи.

Подобным образом я как-то долго кормил ленков в маленьком заливчике за одиночной скалой. Как только я заплывал в заливчик, тут же из водорослей выплывали рыбы и бросались мне навстречу. Я протягивал к ним руку, и они выстраивались вокруг нее полукольцом.

Их можно было погладить, пощекотать пальцами. Если я раскрывал ладонь, то наиболее смелые из них опускались на нее и, опираясь на широкие грудные плавники, ждали угощения. И я щедро кормил этих доверчивых рыб.

Часто ленки встречались в одном и том же месте, словно рыбы несли бессменную вахту. Да, собственно, так оно и было: стоило осторожно раздвинуть водоросли, как мы видели приклеенные у их основания красные бусинки икринок. Рыбы самоотверженно охраняли кладки.

А охотников до икры на дне много. Однажды мы наблюдали, как к икринкам подползала морская звезда.

Ленок пришел в возбуждение: крутился вокруг кладки, затем бросался к звезде, хватал ее то за один луч, то за другой, стараясь оторвать от водорослей. Звезда сопротивлялась, причудливо изгибая лучи. Атаки рыбы были все настойчивее. Наконец звезда была побеждена, и ленок плыл, держа ее ртом за один из лучей. Оттащив ее подальше от гнезда, он торопился назад.

Расправлял около икринок водоросли, ртом отбрасывал разный мусор. Когда я в это время фотографировал ленка, то тоже был врагом, вернее, им был мой фотобокс. Рыба подозрительно косилась на него красным глазом, затем подплывала и тыкалась носом в стекло, потом отплывала и вновь занимала свой пост.

Около больших каменных глыб изредка встречались мохоголовые собачки. У них длинное, иногда почти метровое змеевидное тело, голова покрыта многочисленными выростами кожи, широкий толстогубый рот. Вдоль всей спины проходит плавник с длинными отростками.

Все это придает рыбе причудливый и угрожающий вид. Чем-то они напоминали зловещих мурен южных морей. Но собачки, так же как и их черноморские сородичи, совершенно безобидны. Мы вызывали у них неудержимый интерес: порой без всякого страха эти крупные рыбы кружились перед самой маской, иногда осторожно покусывали за гидрокостюмы.

Это было совсем уж удивительно!

Видимо, собачек привлекали яркие детали нашей экипировки. Особенно соблазнительными для них казались узкие желтые полоски резины, которыми были проклеены швы гидрокостюмов. Наблюдать за собачками очень интересно.

Частенько мы брали их в руки, и только тогда собачки неторопливо выскальзывали и тихо уплывали прочь. Если их не тревожить, то они лежали неподвижно в какой-нибудь впадине, расщелине или медленно плавали среди водорослей. Со временем мы заметили, что собачки стали труппироваться парами, причем каждая пара расположилась на определенном участке дна.

Вот теперь, особенно под вечер, можно было наблюдать удивительные сцены: расправив плавники и как бы привстав на кончике хвоста, рыбы плавно кружились среди камней. Временами они то соприкасались телами, то останавливались одна против другой. В этот момент они широко разевали рты, покачивали телами и трясли плавниками, словно исполняли какой-то сложный обряд.

Это были брачные игры собачек. Они продолжались несколько дней. Потом рыбы отложили икру в узких расщелинах скал или в глубоких норах под камнями и корнями морских трав.

Собачки зорко охраняли свою кладку. Одна из них находилась в убежище, другая — возле него. Стоило теперь кому-нибудь из нас приблизиться к убежищу, как они принимали самую «страшную» позу, расправляя многочисленные выросты на голове и плавниках.

Все эти причудливые «украшения» служат собачкам также для маскировки: они похожи на небольшие водоросли и хорошо скрывают рыбу среди подводных зарослей.

Рыба-собака во всем разнообразии

Рыба-собака во всем разнообразии

Собаки-рыбы, или, как их называют в Японии, фугу, выглядели несколько необычно: каплевидное, округлое тело, толстогубый рот. Зубы у них слитные и образуют как бы режущие пластины. Фугу относятся к отряду тетрадонтов. Представители этого семейства широко заселяют тропические воды. Мощные зубы позволяют им легко откусывать отростки коралловых колоний и разгрызать животных, имеющих твердые скелеты.

Мы встречали два вида собак-рыб. Одни были довольно крупные — около полуметра в длину. Туловище у них сверху зеленовато-серое, бока коричневые. Неторопливо плавали они около камней, срывая с их поверхности различных животных.

Своими повадками они напоминали черноморских зубарей. Около самого берега, над песчаными участками, встречались небольшие собаки-рыбы длиной всего около 10 сантиметров. Эти рыбы были очень красивы: на синеватом, словно светящемся жемчужным блеском фоне выделялись многочисленные пятна.

Плавали они над самым дном. Хвостовой плавник у них быстро колебался, словно вибрировал. Казалось, что сзади у рыбок работал маленький гребной винт. Несмотря на это, рыбы плавали очень медленно, и я как-то без труда поймал одну из них сачком.

Тотчас же рыба стала быстро раздуваться и, превратившись в шарик, перевернулась вверх животом. Было удивительно видеть этих тропических рыб рядом со стайками наваги — типичных рыб холодных вод. Когда я наблюдал за здешними рыбами, то невольно сравнивал их с рыбами далекого Черного моря.

Улавливалось большое сходство во внешнем виде и поведении многих из них, хотя они часто относятся к разным семействам, даже отрядам. Параллелей тут можно провести много: например, губаны в Черном море и терпуги — ленки — живут среди камней и водорослей.

Размеры и форма тела у них схожи, у обоих неторопливые движения. Оба вида откладывают икру среди водорослей, самцы охраняют кладку. Скорпены и волосатые бычки — затаивающиеся хищники. У тех и у других своеобразный внешний вид, скрывающий их среди подводных зарослей.

Горбыли и тихоокеанские ерши — жители подводных гротов и расщелин. И так далее… Очень интересна бородатая лисичка игловидная, живущая среди морского льна и саргассов. Ее тонкое, сильно удлиненное тело, так же как у морских игл, имеет граненую форму и покрыто костными щитками. Такое же вытянутое, трубкообразное рыльце. Эта рыба— плохой пловец: виляя маленьким хвостиком, она медленно, толчками передвигается в воде.

Чаще же она затаивается, стоя вертикально среди стеблей травы. Отличить в воде лисичку от морской иглы можно было только по несколько более утолщенному туловищу. Обе эти рыбы в Японском море живут в сходных условиях и внешне очень похожи друг на друга, хотя относятся к разным отрядам: лисичка — к окунеобразным, а игла — к пучкожаберным.

Толик часто приносил большое беспокойство рыбьему населению нашей бухты. Иногда он подманивал разрезанными ежами камбал, а потом пугал их, с интересом наблюдая, как они уплывали, волнообразно изгибая плоские тела.

Мне тоже нравилось наблюдать за этими рыбами, особенно когда они плавали в поисках добычи, медленно скользя над самым дном. Время от времени они останавливались и что-то поклевывали среди камней, иногда даже копались в грунте, поднимая облачко мути. Увидев меня в этот момент, они настораживались, приподнимая переднюю часть туловища. Вращая глазами, следили за каждым движением, поворачиваясь как будто вокруг невидимой оси. Потом медленно поднимали хвосты.

Еще мгновение — и, махнув хвостом, взлетали вверх, словно подброшенные пружиной. Но стоило предложить им лакомство, как они, преодолевая страх, осторожно подкрадывались, внимательно осмотрев меня, наклоняли головы и начинали аккуратно, не торопясь поклевывать угощение. Время от времени они затаивались, застывали неподвижно. Только вращались глаза, осматривая все вокруг.

Толику понравилось дразнить мохоголовых собачек. Он тихонько подплывал к одной из них и очень деликатно вставлял указательный палец в ее открытый рот, а затем прихватывал за толстую губу. Собачка начинала извиваться, стараясь освободиться, и Толик ее выпускал.

Оказавшись снова на дне, она словно в недоумении трясла головой и вибрировала плавниками, но вскоре успокаивалась. Но иногда после этого рыба заползала под камень или уплывала. И на этом все кончалось.

Толик — веселый парень, но я все больше стал опасаться, как бы он не разогнал всех рыб в нашей бухте, и направил его внимание на большого серого ерша, который жил в уютной пещерке. Этот отшельник подпускал нас вплотную, но коснуться его руками Толику не удавалось. Рыба не уплывала стремглав, а как бы нехотя, но довольно ловко увертывалась от него. Мне хотелось снять с ним интересный кадр.

Я просил Толика прикормить ерша мясом мидии. Толик ежедневно приносил угощение. Рыба поглядывала на него, словно принюхивалась, но не решалась взять его из рук. Ерш смотрел на угощение, вращая глазами, даже рот приоткрывал, но в самый последний момент удирал и скрывался в своей пещере. Потом снова выглядывал, осторожно выплывал, и все начиналось сначала.

Когда терпение Толика иссякало, он грозил ершу кулаком и поднимался на поверхность. Посиневший от холода, Толик возвращался на берег.

Последние дни сентября были солнечными и тихими. Но ночи уже стали прохладными, и вода в море заметно охлаждалась. И вот в эти дни в бухту началось рыбье нашествие: пошли на нерест косяки одноперого терпуга. Это довольно крупные рыбы, формой тела напоминающие пресноводных судаков. Сначала появились голубовато-серые самцы.

Вскоре показались и самки. Они были несколько крупнее самцов и другой окраски — золотистой с темными поперечными полосами. Плыли они поодиночке и небольшими группами. Самцы с ближайших участков бросались им наперерез. Круто развернувшись, они выгибались дугой и, трепеща всеми плавниками, застывали перед самками.

А затем, оставаясь в таком необычном положении, начинали медленно опускаться к своему участку, как бы приглашая самок за собой. Но те, казалось, невозмутимо плыли мимо. С каждым днем самок становилось все больше, и чаще возникали эти рыбьи игры. Самцы настойчиво завлекали самок. Вскоре мы уже видели их лежащими на дне, а недалеко от них виднелись кладки икры.

Ранними утрами, когда не было волнения, можно было наблюдать, как эти рыбы кормились, втягивая ртом поверхностную пленку воды, где скапливалось особенно много планктона. В такие моменты недалеко от берега возникало множество расходящихся по воде кружочков и раздавались тихие чмоканья. Мы с Сашей все чаще плавали к тому месту, где однажды видели осьминога, надеясь встретить там его снова.

Нам казалось, что с похолоданием воды и эти животные должны были появиться у берега. Но везде встречались только рыбы — большие и маленькие, красочные и незаметные, лежащие на дне и стремительно проносящиеся мимо нас, да стояли шеренгами пышно распустившиеся актинии метридиум и алые вазы асцидий. В голубой толще воды колыхались веера ламинарий, свисающих со скал…