Рубрика: На кромке океана

Самое замечательное у осьминога — это его мозг. У более примитивных моллюсков центральная нервная система состоит из обособленных скоплений нервных клеток-нейронов, так называемых ганглиев, которые являются координирующими и управляющими центрами.

Ганглии у них расположены в разных частях тела — в голове, ноге, теле, и связаны они между собой длинными нервными тяжами. У более развитых групп моллюсков нервные узлы сближены. У головоногих же управляющие нервные центры расположены вместе.

По совершенству строения и физиологии мозга головоногие в процессе эволюции далеко обогнали всех беспозвоночных и приблизились к развитым позвоночным животным. Особенно большой по объему мозг у осьминога, и заключен он в хрящевой капсуле, выполняющей роль черепа…

Иногда осьминоги исчезали куда-то на несколько дней, особенно в периоды больших волнений моря, но потом вновь появлялись на своих участках. У большинства из них были убежища, которыми служили часто гроты и обширные расщелины в скалах. Нередко они выкапывали ниши и пещеры под большими камнями.

Некоторых осьминогов мы постоянно видели в своих убежищах, другие больше находились рядом с ними и, только когда их тревожили, стремились спрятаться внутри его. Забегая вперед, следует отметить, что убежища у осьминогов постоянные: сменялись поколения животных, а убежища оставались прежними.

Плавая в этой бухте на протяжении ряда лет, я проверял все убежища, обнаруженные в первый раз, и почти всегда они были заняты осьминогами.

Однажды был даже такой случай: подняв со дна небольшого осьминога, я решил затем выпустить его на участке, где мы вели постоянные наблюдения, чтобы потом проследить за его взаимоотношениями с другими осьминогами.

Высмотрев подходящее место, я посадил осьминога в очень удобную, как казалось, нишу под большим камнем, надеясь, что он останется здесь на постоянное жительство.

Каково же было мое удивление, когда на следующий день я обнаружил его на противоположной стороне камня. Я совершенно забыл, что именно на этой стороне в вырытой норе под камнем раньше жили осьминоги.

Но потом это убежище в сильный шторм было завалено гравием и небольшими камнями. И вот осьминог раскопал и расчистил старое убежище и теперь сидел там, поглядывая на меня из его глубины.

Солидная россыпь камней по сторонам убежища свидетельствовала о большой проделанной работе. Расчищенная нора не имела никаких видимых преимуществ перед той нишей, куда я вначале посадил осьминога. Да и вообще подобных мест кругом было сколько угодно, но он выбрал именно то, в котором раньше обитали его сородичи. Значит, отношение к убежищу у осьминогов особое.

Как правило, в этих постоянных убежищах мне каждый год встречались осьминоги примерно одинаковых размеров. Может быть, расселение этих животных подчинено определенным законам?

Ведь места их обитания более или менее постоянны, и каждый осьминог старается придерживаться выбранного участка дна. Но участки эти неодинаковы по удобству убежищ и возможностям охоты. И лучшие из них достаются более крупным и сильным животным. Меньшие же вытесняются на худшие места.

Происходит своеобразное распределение участков между осьминогами в соответствии с их физическими данными. Каждый год растущий осьминог переходит на лучший участок. И на нем он занимает то убежище, где до него обитал прежний хозяин.

Таким образом, определенному убежищу соответствуют осьминоги примерно постоянного размера. Свои участки и убежища осьминоги помнят хорошо.

Я специально отплывал с некоторыми из них на определенное расстояние и затем выпускал. Осьминоги без колебаний выбирали нужное направление и спешили к своему участку, а там заползали в убежище. Интересно было наблюдать, как иногда осьминоги возвращались обратно в свое убежище.

Сначала для проверки запускали внутрь пару щупалец. Затем вползали туда наполовину, так, что задняя часть туловища находилась снаружи, и начинали очищать жилище. Щупальца по краям туловища делали круговые движения, выбрасывая камни, обрывки водорослей, заползших морских звезд и ежей.

Устроившись внутри убежища, осьминог средними частями щупалец выталкивал наружу гравий и песок, а потом струей воды из воронки вымывал мелкий мусор и поднявшуюся муть. Наведя таким образом порядок, осьминог свертывал щупальца и замирал. Потревоженный же осьминог стремится побыстрее спрятаться в убежище, невзирая на то, чисто там или нет.

Редко можно было видеть рядом двух осьминогов. Обычно при появлении более крупного меньший тотчас же уплывал, даже если было совершено вторжение на его участок, или забивался в самую глубь своего убежища.

Иногда же возникали схватки. Так, однажды я наблюдал, как встретились два одинаковых по величине осьминога. Хозяин участка выполз из убежища, взгромоздился на большой камень и выпустил навстречу пришельцу два щупальца. Тот ответил тем же.

Животные переплелись щупальцами и замерли на несколько секунд. Затем осьминоги напряглись, щупальца натянулись.

Они словно старались перетянуть друг друга через камень. Несколько таких усилий — и пришлый осьминог высвободил свои щупальца и заспешил прочь. А победитель свернул щупальца и застыл на вершине камня, словно на пьедестале. Спустя некоторое время он повернулся и медленно пополз к убежищу.

Другая схватка выглядела несколько иначе. Один осьминог перемещался между двумя другими, которые сидели глубоко под камнями и не рисковали вылезать наружу. Ползая в очередной раз между ними, пришлый осьминог расположился у входа в убежище одного из них и стал смотреть внутрь его, словно вызывая на поединок.

Так продолжалось два дня. На третий день, когда я утром подплыл к этому месту, осьминоги уже переплелись щупальцами и лежали неподвижно. Лишь изредка по их телам волной пробегало легкое движение.

В этом положении они находились довольно долго, и я изрядно замерз, ожидая продолжения действий. Но вот животные вздрогнули, приподнялись, щупальца натянулись, и хозяин участка пополз из-под камня. Осьминоги оказались опять одинаковой величины.

Соперники столкнулись головами. Взметнулись вверх сомкнутые щупальца. На какие-то секунды, застыв вертикально, они расцепились и опали вниз. После этого осьминоги поползли в разные стороны один от другого.

Но хозяин, как и в первой схватке, остался на своем участке. Я видел еще ряд схваток — все они заканчивались без большого кровопролития. Побеждал тот осьминог, чьи щупальца оказывались сильнее.

В убежищах осьминоги чувствуют себя в безопасности. Потревоженные животные поднимают вверх и веером раскрывают щупальца, перекрывая ими вход. В таких случаях перед нами образовывался как бы букет из белых или розовых кружочков, похожих на ромашки.

Выгнать или вытащить осьминога в этот момент из убежища чрезвычайно трудно. Нам удавалось это только в том случае, когда убежище имело два выхода. В один из них мы просовывали какой-нибудь длинный предмет (чаще всего это была палка) и начинали им подталкивать и покалывать осьминога.

Завязывалась утомительная борьба: мы просовывали свое оружие в глубь убежища, а осьминог, упираясь, старался вытолкнуть его обратно. Иногда в результате наших усилий он выскакивал из другого выхода, вздымая и скручивая в возбуждении щупальца. Иной раз вход в убежище бывал в несколько раз уже поперечника тела животного.

И меня на первых порах просто изумляло, как из отверстия диаметром сантиметров двадцать — двадцать пять показывались толстые щупальца, а потом, словно выливаясь, вылезал и сам осьминог. Расправив перепонку и раздув туловище, он оказывался диаметром чуть ли не в метр.

Способность осьминогов изменять форму тела удивительна. Это объясняется отсутствием у них скелета. Если осьминог оказывается в безвыходном положении, то принимает, пожалуй, самый поразительный вид: припадает к каменной поверхности и как бы распластывается. Туловище его становится плоским, перепонка между щупальцами растягивается чуть ли не до самых их концов.

И животное, образно говоря, превращается в блин, увеличиваясь в диаметре в несколько раз. Вдобавок поверхность его тела вспыхивает интенсивным цветом красного оттенка или покрывается мозаикой ярких пятен. Все это призвано отпугивать его врагов. И потом это живое покрывало, присосавшееся сотнями присосок к каменной поверхности, почти невозможно оторвать.

Часто осьминоги встречались и на открытых участках: на склонах скал, среди небольших камней или даже на отмелях, покрытых гравием и песком. В таких случаях они лежали бесформенной массой, собрав по бокам свернутые кольцами щупальца.

Чтобы вывести крупного осьминога из этого неподвижного состояния, приходилось трогать его палочкой или прутиком, которые я специально захватывал. Животное при этом вздрагивало, приподнималось. Щупальца его как бы раскручивались и разбрасывались в стороны. Между ними растягивалась перепонка.

Глаза поднимались на верх головы, и осьминог зорко следил за мной. Окраска его становилась кирпично-красной или густо-багровой. Стоило оставить его в покое, как он бледнел и принимал прежнюю позу. Если я продолжал ему досаждать, то он выбрасывал навстречу щупальца. Движения их были плавные, и касания их удавалось избегать без особого труда.

Скорее это была отпугивающая реакция животного, чем серьезная попытка схватить человека. В случаях когда осьминога не оставляли в покое, он уходил в глубину или направлялся к своему убежищу, причем делал это не спеша и с явной неохотой. Свернуть его с пути было трудно.

Даже если ты оказывался перед ним, он неотвратимо надвигался, приподнимался и вздымал вверх щупальца. Крупные осьминоги не боятся человека и уходят, только не выдержав длительного беспокойства.

Совсем иначе вели себя маленькие и средней величины осьминоги, примерно до метра длиной. Стоило приблизиться к ним, как они припадали к каменной поверхности, стараясь слиться с ее окраской. Воронка животного закрывалась — оно почти не дышало, чтобы не выдать себя малейшим движением.

Как только мы дотрагивались до него, оно срывалось с места, плавно вытягивалось и принимало обтекаемую форму. Резко выбрасывая из воронки воду, осьминог как бы прыгал вперед и вверх. И всегда в этот момент выпускал чернильное облако. Часто после этого осьминоги плыли в сторону берега, на самое мелководье, где иногда попадали в прибойную волну.

Такое поведение можно было объяснить тем, что их враги — это крупные животные: акулы, зубатые киты, которые избегают мелководья, а тем более прибоя. И у осьминогов выработалась эта реакция — спасаться у самой кромки берега.

По дну осьминоги передвигаются с помощью щупалец, но никогда я не видел, чтобы они шагали на их кончиках, как иногда пишут некоторые авторы. По-моему, это просто невозможно. Выбрасывая вперед средние части согнутых полукругом щупалец, цепляясь и опираясь ими на дно, осьминог затем подтягивает туловище.

Щупальца совершают периодические круговые движения, и животное плавно передвигается, словно катится на своеобразном гусеничном ходу. Иногда, припав к каменной поверхности, осьминог тихо скользит по ней, делая короткие, почти незаметные движения щупальцами.

Передвижение осьминогов по дну с помощью щупалец в общем-то воспринимается вполне естественно. А вот их плавание выглядит удивительно. Спокойно смотреть на них в этот момент было невозможно. И часто, когда я видел небольшого осьминога вне убежища, я старался его вспугнуть, чтобы полюбоваться его полетом.

Если при плавании других животных замечаешь работу тела, плавников, конечностей или каких-нибудь выростов, то у осьминога нет видимых движений тела.

Правда, в момент, предшествующий плаванию, осьминог сильно раздувает туловище, набирая побольше воды в мантийную полость. Тело его в это время всегда приобретает яркую окраску.

Выбросив воду из воронки, осьминог буквально взлетает и летит, пронзая толщу воды, как красная ракета. Проплыв 15—20 метров, он опускается на дно, расправляет щупальца.

Потом подбирает их и, если нет поблизости какой-нибудь щели, припадает к камню и замирает. Подплываешь к нему — он снова взлетает в толще воды, выбрасывая чернильное облако.

И так несколько раз. Чернильное облако с каждым разом меньше, длина проплыва — короче.

Несмотря на то что в первый момент скорость довольно большая, не было случая, чтобы я не догнал в конце концов уплывающего осьминога. Длительное время эти животные не могут плавать и стараются быстрее опуститься на дно, а там при первой возможности спрятаться.

Однажды я вспугнул средней величины осьминога. Плыл он медленно. Тело его не имело, как обычно в этих случаях, обтекаемой формы и странно раздувалось. Я без труда догнал его и развел в стороны щупальца. Между ними был зажат большой камчатский краб без ног. Я отпустил осьминога, и он заторопился дальше, держа свою добычу. Как известно, различные крабы и другие ракообразные — излюбленная пища осьминогов.

Мне много раз приходилось видеть их с этой добычей.

Осьминоги держали ее присосками рядом с ротовым отверстием. Иногда можно было видеть двух или трех крабов. Встречались они также с бычками, камбалами и другими малоподвижными рыбами. Пищей осьминогам служат и различные двустворчатые моллюски.

Для поиска и добычи пищи осьминоги используют щупальца с их многочисленными присосками. Вопреки устоявшемуся мнению, что эти животные активны только в ночное время и охотятся преимущественно в темноте, приходилось часто видеть их за добычей пищи и в дневное время.

Приемы охоты были разные. Иногда они ожидали приближения добычи, лежа на дне или притаившись в убежищах. В этих случаях осьминоги выпускали из убежищ наружу средние части щупалец, подкарауливая таким образом рыб и крабов. Вели они и активный поиск.

Иногда я видел, как осьминог медленно подползал к краю отмели и застывал неподвижно — не дрогнет ни одно щупальце. Окраска его была серо-бурая, такая же, как и у окружающих камней.

Постепенно кругом все успокаивалось.

Перед осьминогом появлялись на дне маленькие пестрые бычки, не спеша переползали крабы.

Внезапно мгновенным движением осьминог выбрасывал щупальца с растянутой между ними перепонкой и, словно сетью, накрывал ею бычков и крабов, а затем, подтягивая щупальца и края перепонки, направлял добычу к центру щупалец.

Этот прием замечателен тем, что осьминог производил быстрые движения щупальцами, что наблюдалось крайне редко. Обычно движения щупальцев плавные и неторопливые.

Другой прием охоты. Расположившись у каменной плиты, осьминог закидывал на ее верхнюю поверхность два щупальца и приподнимал край этой плиты. В образовавшуюся щель запускал другие щупальца и выгребал оттуда вместе с камешками и разным мусором мелких крабов и моллюсков.

Выбрав добычу и прихватив ее присосками, осьминог затем отползал от плиты. Однажды на отмели по большому мутному облаку я обнаружил осьминога — он сосредоточенно рылся на дне.

Поглощенный этой работой, он не заметил меня. Воспользовавшись этим, я легко поднял животное и убедился, что на присосках у него были двустворчатые раковины. Когда я отпустил осьминога, он вновь приплыл к разрытой им яме.

Щупальца его задвигались, разгребая грунт, и мутное облако опять скрыло осьминога. Мое вмешательство не отпугнуло его от выбранного им места добычи моллюсков.

Крупную добычу осьминоги утаскивают в убежище и там поедают. Остатки ее выбрасывают наружу. Это привлекает других животных. У входа в убежище осьминогов часто плавают рыбы, на лету подхватывая вылетающие крошки.

Вблизи скапливаются морские звезды и ежи. Они быстро подбирают все остатки от добычи осьминога. Только изредка можно было видеть недалеко от убежищ растерзанные останки крупной рыбы. Но через считанные часы их поглощали подводные «санитары».

И вокруг становилось чисто, только белели пустые створки раковин и отдельные кости рыб… Меня часто спрашивают, какой величины был самый большой встреченный мной осьминог. Я отвечаю: «Примерно с медведя».  Не по весу, а по размерам. Такие большие осьминоги встречаются крайне редко: из нескольких сот виденных мной под водой осьминогов подобных было только три.

Однажды, плывя по границе каменной гряды и отмели, я заметил небольшого осьминога. Рассматривая его, вдруг почувствовал сзади какое-то движение. Скосил глаза и невольно отпрянул: из-за каменной глыбы поднялся и навис надо мной громадный осьминог.

Туловище его было как набитый чем-нибудь мешок, длиннющие щупальца толщиной с руку. Казалось, он с любопытством рассматривал меня. Я осторожно дотронулся до его щупальца. В ответ он слегка покраснел, свернул щупальца и перестал обращать на меня внимание.

А недалеко, на пустынной отмели, я увидел такого же гиганта. Сразу же пришло сравнение с медведями. Чем-то они их неуловимо напоминали. Может быть, округлыми очертаниями туловища и свернутыми щупальцами, похожими на поджатые лапы.

Чтобы точно определить массу и величину этих осьминогов, надо было убить одного из них и сделать необходимые замеры на суше. Но я не решился на это — было жаль губить таких великолепных животных. И потом хотелось проследить за их поведением.

Постепенно осьминоги становились доверчивее. Вскоре они уже начали отличать меня от других подводников. Пищу предлагал им только я, и у них выработался условный рефлекс на цвет моей маски и гидрокостюма. При моем приближении осьминоги приподнимали средние части верхней пары щупалец и ждали, когда на них упадет пища. А затем стали выползать из убежищ мне навстречу.

Несколько раз я был свидетелем удивительного зрелища: приняв пищу, осьминог на какое-то время застывал, а потом поднимал по бокам туловища вертикально вверх два щупальца. Свернув их в виде спиралей, он начинал быстро вращать ими. Что это? Может быть, таким образом он отряхивал щупальца от остатков пищи и налипших частиц грунта? Тогда почему он поднимал и вращал только два щупальца?

Это показывает, что осьминоги способны к сложным поступкам. Я не сомневаюсь, что, продолжая прикармливать осьминогов, можно добиться больших успехов по их дрессировке. Например, они стали бы подплывать к человеку по определенному сигналу, которым мог быть какой-нибудь яркий предмет или определенные колебания воды! Они могли бы следовать за ним в заданном направлении; и выполнять по его команде другие действия. Но на это не хватило времени: в середине июля осьминоги ушли в глубину моря, а в августе закончились мои работы на берегу.

На глаз сравнивая с пропорциями самых больших осьминогов, виденных мной в уловах на рыбокомбинате, я приблизительно определил массу этих гигантов — 50—60 килограммов. Длина каждого щупальца у них была около 2—2,5 метра.

Следовательно, общая длина животных могла достигать 3 метров. Конечно, масса 50 килограммов сравнительно не такая уж большая. Но, несмотря на это, такой осьминог выглядит весьма внушительно, и встреча с ним под водой оставляет неизгладимое впечатление.

Ты видишь действительно громадное животное: большие размеры ему придают щупальца с растянутой между ними перепонкой.

Они образуют как бы колокол, на который опирается туловище животного. И вот этот «колокол», особенно когда потревоженный осьминог приподнимается, бывает в несколько раз больше самого туловища. Животное вздымается перед тобой багровой массой более чем в 1,5 метра высотой.

Силен или нет осьминог? Не так давно этот вопрос еще ставился в научно-популярной литературе. Для меня же он не существовал с самых первых встреч с этими животными: даже не очень крупные, они обладают большой силой.

Но это надо было подтвердить экспериментом. В один из дней мы с Ильиным приступили к определению силы присосок. Прибор для этого у нас был простой — пружинный динамометр, на конце которого укреплена круглая, гладкая шайба.

Подходящего для этой цели осьминога выбрали вблизи берега, недалеко от поверхности воды. Не делая резких движений, Ильин подплыл к осьминогу, который спокойно лежал между двумя каменными глыбами, а затем рывком оторвал от камня одно из щупалец.

Осьминог ярко покраснел, раздул туловище и широко раскинул щупальца. Опираясь на них, он старался освободить щупальце из рук Ильина.

Но экспериментатор удержал щупальце, затем линейкой замерил диаметр присоски и приложил к нему шайбу динамометра. Потянув за него, Ильин замерил усилие, с которым присоска удерживала шайбу. Замеры повторялись с разными присосками.

Опыты превзошли наши ожидания: присоска диаметром 3 сантиметра удерживала 2,5—3 килограмма. Это очень много. Ведь у осьминога сотни присосок. Даже если он только часть из них приведет в действие, то суммарное усилие может составить десятки и сотни килограммов.

И мы в очередной раз проверили это: взяли осьминога за туловище и потянули изо всех сил, упираясь ногами в камень. Но тщетно! Скорее можно было разорвать осьминога, чем оторвать его, всеми щупальцами уцепившегося за каменную поверхность.

Когда потеплело и мы уже плавали без перчаток, осьминоги изредка хватали нас за голые кисти рук. Присоски при этом мгновенно приклеивались к коже, и от их прикосновения ощущалось легкое покалывание. Присоски прилипали одна за другой. Было щекотно, и казалось, что осьминог берется за кисть десятками цепких пальчиков.

При каждом удобном случае я продолжал фотографировать осьминогов. Для этого мне иногда приходилось их отрывать от каменной поверхности. Вскоре я освоил такой прием: одной рукой брал животное за «шею» и тянул его изо всех сил.

А другой, хватая за концы щупалец, поочередно отрывал их от поверхности камня. Надо было делать это как можно быстрее, чтобы осьминог не успевал вновь цепляться ими за камень. В такие моменты раздавался характерный звук отлипаемых присосок, похожий на треск разрываемой материи, и осьминог оказывался у меня в руках. Но это можно было проделать только с небольшими осьминогами.

Интересна особенность щупалец: когда осьминог держится ими за что-нибудь, они упругие и плотные, словно канаты. Но стоит им потерять опору, как они тут же расслабляются и становятся как бы желеобразными. Удержать их тогда очень трудно: они выскальзывают, как бы выплывают из рук.

Много раз мы с Ильиным проверяли агрессивность осьминогов. Для этого старались вывести из равновесия крупных животных своими резкими движениями. Но они слабо реагировали на это. И только когда мы начинали трогать их руками или палочками, они пускали в ход щупальца.

Нельзя сказать, что я при первых таких встречах спокойно взирал на то, как передо мной раскручивались и взлетали вверх толстые щупальца. Это зрелище тревожило. Но однажды я решился: раздразнив как следует осьминога с длиной щупалец около 1,5 метра, приблизился к нему вплотную и взялся за его туловище. Тотчас же он схватил меня сразу несколькими щупальцами.

Ощущение было далеко не из приятных: я словно прилип к чему-то вязкому, тягучему. Даже сквозь гидрокостюм и одежду чувствовалась громадная сила присосок и щупалец. Они сжимали мое тело, сковывали руки. Я перестал двигаться, замер, и, подержав еще немного, осьминог меня отпустил.

И так было несколько раз: пока тревожишь осьминога, он, обороняясь, крепко держит тебя щупальцами. Но как только спокойно замираешь и перестаешь трогать его руками, присоски начинают отлипать, и щупальца уползают от тебя и сворачиваются в кольца.

Мы с Ильиным повторяли этот эксперимент с несколькими животными, но результат был тот же: осьминоги просто не желали удерживать нас! Следующий этап наших исследований — борьба с ними в толще воды.

Для этого мы специально поднимали со дна довольно крупных осьминогов. После того как осьминог поднят к поверхности воды, держать его удобнее всего за «шею» и щупальцами от себя. В этом случае осьминог развертывал их в виде зонта. Между щупальцами показывался черный клюв, который выдвигался из ротового отверстия.

Если в этот момент осьминог поворачивался, то он тотчас же хватался щупальцами за тебя и опутывал ими туловище, руки, ноги. И ты оказывался как бы связанный веревками, которые непрерывно стягивались. Если осьминог был достаточно большой, то нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой. На этом борьба заканчивалась: ты был побежден! Стоило же разжать руки, как объятия осьминога слабели.

Он начинал медленно сползать к ногам. После того как осьминога переставали удерживать, он тотчас же свертывал щупальца, отталкивался ими и, вытянувшись, уплывал.

У осьминогов в этих случаях не было никакого злого намерения: они рассматривали человека как некую твердую опору, за которую крепко держались всеми «руками». И при первой же возможности старались покинуть этот шаткий и неприятный для них объект.

На первых порах я с тревогой ждал, что осьминоги в такой борьбе попытаются укусить клювом и разорвут гидрокостюм.

Видя, что они не делают попыток пустить в ход свое острое оружие, я дал им возможность касаться себя ртом и клювом, даже слегка прижимал их при этом.

Но это тоже ни к чему не привело: осьминоги так ни разу и не укусили. Дело, вероятно, в том, что вкус они определяют присосками и резина гидрокостюма не вызывала у них соответствующей реакции.

По этим опытам можно было уже сделать предварительные выводы о неагрессивности осьминогов. Но они были далеко не полными, и я это понимал.

Эксперимент имел существенный недостаток: осьминоги все время ощущали резину гидрокостюма. При касании голого тела они могли повести себя иначе. Но проверить это мы не могли: вода в море была слишком холодной для того, чтобы плавать без гидрокостюма.

Нам хотелось узнать: могут ли осьминоги первыми напасть на человека? И мы старались еще и еще раз вызвать их на это: неоднократно плавали взад и вперед перед ними, проводили руками около их убежищ.

Но только изредка в ответ видели ленивые движения щупалец. Наконец нападение произошло. Впрочем, надо оговориться, что и в этом случае мне пришлось дразнить осьминога. Было это так.

В пещере под глыбой камня я увидел большого осьминога. Стоило мне подплыть и дотронуться до его щупалец, как он тотчас же принял классическую уже для такого случая позу: перекрыл вход в пещеру щупальцами и максимально растянул присоски.

При мне был фотоаппарат, и я быстро снял эту интересную картину. Но только приготовился сделать для гарантии второй снимок, как осьминог опустил щупальца и, взглянув на меня одним глазом, подобрал их под себя.

Я начал щекотать и покалывать его прутиком, чтобы он вновь принял прежнюю позу. Но осьминог вяло шевелился и только выбрасывал из-под камня щупальца. Я не отставал.

И вдруг с быстротой, которая очень удивила меня, он выскочил из пещеры, и в то же время мне на голову, плечи и руки легли щупальца. Было любопытно узнать, как поступит дальше осьминог.

Щупальца шевелились, ощупывая меня. Но, как было и раньше, через несколько секунд присоски стали отлипать, и щупальца соскользнули с меня.

Осьминог, пятясь, возвратился в свое убежище. Из этих экспериментов мы сделали предварительный вывод, что первым осьминог на человека вряд ли нападет.

Весь наш опыт и логика рассуждений подводили к этому: осьминог питается мелкой добычей, и поэтому комплекс его рефлексов таков, что мы просто должны выпадать из сферы его внимания. Как добыча — не годимся, а на врагов — не похожи.

Но как и любое другое сильное животное, осьминог в определенных случаях может быть опасным: даже среднее по величине животное щупальцами в силах удержать человека под водой, превратившись таким образом в живой капкан.

И если в подобной ситуации окажется неопытный пловец, то он может захлебнуться. А схватить человека осьминог может тогда, когда тот случайно коснется его или попадет ногой или рукой в его убежище.

С нами опасные случаи были, но все они оказались следствием нашей неосторожности или, если так можно выразиться, фамильярного обращения с осьминогами. Вот некоторые из них. Для фотографирования мне иногда нужны были совсем маленькие осьминоги.

А они встречались очень редко. Обнаружив одного из них, я выбрал на дне участок, вблизи которого не было других осьминогов.

Подобрал подходящее убежище, тщательно его очистил и посадил туда осьминога. Он остался там на жительство и был, как говорится, всегда под рукой. Его нетрудно было извлекать из убежища, а после съемки он сам торопился туда обратно.

Однажды я быстро сунул руку к осьминогу в убежище, стремясь сразу схватить его за туловище и тут же вытащить наружу. Но неожиданно рука застряла среди толстенных щупалец: произошла смена хозяев убежища. Присоски тотчас же облепили перчатку.

Пара щупалец легла мне на плечо. Я был без акваланга и, следовательно, под водой мог пробыть около минуты.

Тревога подступила к сердцу. Но выручил опыт: я перестал сжимать щупальце и дергать рукой. Присоски тотчас же стали отлипать, щупальца расслабились и отпустили мою руку.

Другой случай тоже произошел при фотографировании. Я снимал плывущего осьминога. Чтобы не дать осьминогу опуститься на дно, я поймал его в толще воды. Всплыв с ним к поверхности моря и придерживая часть щупалец руками, стал переводить пленку.

Животное было небольшое — не больше метра в длину, поэтому ничего опасного я не предвидел, когда решил прижать его локтем к своему боку. Но скользкое туловище тут же стало медленно выползать из-под руки, и осьминог вскоре оказался сзади меня.

Я продолжал придерживать концы щупалец. Лучше бы я этого не делал! Получив свободу, осьминог тотчас же уплыл бы от меня. А теперь, пытаясь освободить щупальца, он опустился на мою спину и крепко присосался к ней.

Потом, напрягаясь, стал наползать мне на голову и плечи. Я отпустил концы щупалец, но было уже поздно: осьминог сжал мою шею.

Присоски попали на лицо, губы, почти сплошь закрыли маску. Одно из щупалец пережало мягкий дыхательный шланг, и мне стало трудно дышать. Я потянул за конец щупальца, но животное только крепче прижалось ко мне.

Через оттянутый край резинового шлема ворвалась в гидрокостюм струя холодной воды. Пришлось отпустить щупальце. Лежа на поверхности воды, я пытался найти выход из создавшегося положения.

Мелькнула мысль: «Почему осьминог так вцепился в меня? Может быть, из-за того, что задняя часть его туловища оказалась на воздухе, некуда плыть?»

И действительно, стоило мне перевернуться вниз спиной, как осьминог тотчас же расцепил щупальца и соскользнул с меня, устремляясь к завалу камней на дне.

Мы уже привыкли к тому, что, когда переставали трогать осьминогов, они тут же успокаивались и разжимали объятия своих щупалец. Но однажды в начале июля, когда вода уже достаточно прогрелась и можно было плавать без перчаток, я коснулся голой кистью руки присосок сидящего на дне осьминога.

Они тотчас же прилипли к коже. И тут осьминог повел себя необычно: стал довольно быстро наползать на мою руку, и все больше присосок охватывало ее со всех сторон. Мне стало ясно, что он не собирается отпускать руку.

Опершись ногами о камень, я с трудом вырвал кисть из-под туловища животного. Этого осьминога я долго прикармливал, и он привык к тому, что моя рука несет ему пищу. Надо предполагать, что, коснувшись кожи, присоски почувствовали живую плоть и осьминог принял мою руку за очередное угощение.

У большинства людей слово «осьминог» или, как его иногда называют, «спрут» ассоциируется с чем-то ужасным. Этому способствуют описания этих животных, приведенные в некоторых произведениях художественной литературы, где осьминог выступает олицетворением злого духа моря. Возможно, имеет значение вид пойманных животных. На воздухе, мертвые, они теряют форму своего тела, покрываются слизью.

Окраска их становится неприятного, грязно-серого цвета. Искривленные щупальца с мертвенно-бледными присосками производят отталкивающее впечатление. К тому же от животных исходит резкий, неприятный запах.

У нас же, подводников, которые часто общались с осьминогами, возникали совсем другие чувства. Ни у меня, ни у моих товарищей вид даже очень крупных осьминогов никогда не вызывал страха или неприязни.

Наоборот, у нас возникали совсем другие чувства, словно мы прикасались к чему-то прекрасному. Как это ни покажется парадоксальным, осьминоги очень красивые животные. Можно было часами любоваться их плавными движениями, мгновенно меняющейся окраской — от белой до темно-бордовой с синеватым отливом.

Мне иной раз осьминоги казались громадными живыми цветами. Это настоящее чудо природы! И все, кто плавал со мной, не оставались равнодушными к этим животным. Но человека, к сожалению, в первую очередь интересует не красота и не необычный вид этих животных, а их вкусовые качества. И действительно, у них питательное и вкусное мясо. Человек с древнейших времен промышляет этих животных.

Мне кажется, что наиболее перспективное направление — это постепенное превращение осьминога в объект марикультуры. Для этого имеются основания: животные эти быстро растут, потребляя минимум пищи. Кормом им могут служить малоценные виды моллюсков и рыб.

Но до этого, видимо, еще далеко. А пока осьминоги требуют дальнейшего тщательного изучения и охраны. Как ни покажется странным, но до сих пор не ясны, казалось бы, самые простые вопросы: сколько лет, например, живет гигантский осьминог? Какой максимальной массы и размеров он достигает? Как они расселяются вдоль берегов нашей страны и какая плотность их на дне? В какое время и где происходит спаривание этих животных? И еще многие другие вопросы их жизни вызывают интерес.

Много загадок таит и высшая нервная деятельность осьминога, работа его головного мозга. После первых же встреч с осьминогами у меня возникла мысль — предложить им пищу, чтобы как-то приручить их. Сначала такие попытки не имели успеха: осьминоги не желали принимать от меня пищу. Я предлагал им свежую рыбу, мясо моллюсков, крабов, но все было напрасно.

Обычно я подплывал к убежищу и раскладывал угощение перед его входом. Иногда даже высыпал его прямо на осьминогов. Но они равнодушно глядели на мои подношения или испуганно пятились в глубь убежища.

А то даже струей воды выбрасывали пищу наружу. И на мое угощение тут же наползали морские звезды и ежи и вскоре не оставляли от него ни крошки. Со временем я отметил, что осьминоги обладают индивидуальностью, довольно сильно отличаясь один от другого поведением. Одни из них месяцами находились в убежищах, другие появлялись там периодически и только на несколько дней. Были и такие, которые прятались там в случае опасности, а все остальное время перемещались по участку.

И при встречах с человеком осьминоги примерно одного и того же размера вели себя по-разному. Одни были боязливыми и тут же старались скрыться, другие вели себя смело и почти не реагировали, когда их трогали руками.

Были и любопытные, которые внимательно следили за человеком, выползая на удобные для этого места. Все это наводило на некоторые размышления: видимо, для подобных экспериментов надо было выбирать более спокойных животных, этаких «домоседов», которые продолжительное время находятся около или в самих убежищах.

И еще я отметил такой факт: отобранных для этой цели животных нельзя было тревожить.

Стоило коснуться рыбкой присосок, как они охватывали ее со всех сторон.

Я выбрал трех наиболее подходящих, на мой взгляд, небольших осьминогов. В течение довольно длительного времени они не притрагивались к пище, хотя я каждый раз предлагал ее так, чтобы она находилась в поле их зрения.

Происходящее я объяснял тем, что осьминоги были просто сыты: в этот период проходил массовый нерест корюшки, и около берега всегда было достаточно пищи.

Наконец ход корюшки прекратился, и осьминоги вынуждены были искать другую добычу. И вот однажды я заметил, как один из подопытных осьминогов запустил под камень щупальца и шарил там, что-то выискивая.

Периодически вытягивал щупальца и разгребал в стороны камешки. Затем снова запускал щупальца под камень и вытаскивал их обратно с грудой камней и песка. Значит, осьминог был голоден и добычу искал на ощупь.

У меня заранее был приготовлен пакет с небольшими рыбками. Я подплыл к осьминогу. Он подобрал щупальца и спокойно поглядывал на меня. Я положил рядом с ним две рыбки, но он не обратил на них внимания. Стоило же протянуть руку и коснуться рыбкой присосок, как они мгновенно пришли в действие: прилипли к рыбе, охватывая ее со всех сторон. Затем щупальца подвернулись вниз, и добыча исчезла под осьминогом.

Положил на щупальца еще несколько рыбок — и они последовали тем же путем. Все оказалось ясным: с помощью зрения осьминоги ловят движущуюся добычу, а неподвижную нащупывают «руками».

Потому-то они и не реагировали на лежащих в стороне мертвых рыбок. Другой осьминог тоже охотно принял угощение. Взяв двух рыбок, он наполовину вылез из убежища и начал вокруг него ощупывать дно щупальцами. Несколько рыбок я положил перед входом, и он наполз на них, загребая их под себя.

После этого проблем с кормлением осьминогов больше не было: они почти всегда брали пищу, когда касались ее присосками.

Мы свернули с тропинки и по песчаному откосу, припорошенному снегом, спустились к искрящемуся ледяному полю залива. Он широким раструбом выходил в море, где виднелась зубчатая гряда далекого полуострова и снежные остроконечные пики его светились на фоне ярко-синего неба.

Надо было по льду пересечь залив и выйти к темно-серым скалам противоположного берега. За ними горбатились сопки. Их пологие склоны были покрыты снегом. На его белизне отдельными зелеными пятнами проступали заросли кедрового стланика, а выше, словно нарисованные черной тушью, силуэты лиственниц.

По льду идти было легко: свирепые зимние ветры сдули лишний снег, а оставшийся спрессовали в плотный наст. Мы шли, держа направление на темную громаду мыса. За ним была маленькая бухточка, сжатая каменными стенами.

У их подножия громоздились завалы из почти черных глыб. Около них мы сбросили рюкзаки. Ветерок проносился высоко над скалами, в бухточке же было затишье.

Лучи солнца, отражаясь ото льда, слепили глаза.

— Здесь наш Южный берег Крыма, — сказал Петр Иванович и стал раздеваться.

— Ну уж до Крыма далеко, ближе, пожалуй, до полюса, — засмеялся я.

— Сейчас сам убедишься! — Мой спутник бросил куртку и рубаху на плоский камень и блаженно вытянулся на них, подставив солнцу обнаженную широкую грудь и круглое добродушное лицо, обветренное за долгую зиму до медной красноты. Я присел рядом. Становилось все теплее.

— Снимай, снимай куртку! Не бойся, не простынешь! Отдохнем здесь, а потом уж пойдем дальше. Я нерешительно стал раздеваться. Но сомнения мои были напрасны: солнце пригревало вовсю.

— В это время я здесь загораю каждый год, — сказал мой спутник. — Пока не освободится море ото льда. Тогда пойдут сплошные туманы. А сейчас хорошо — совсем как на юге!

Все это меня удивляло. Я прилетел в эти края в начале мая, и в Магаданском аэропорту меня встретила снежная поземка. Морозный ветер продувал плащ насквозь. Пока добрались до аэровокзала, холодом свело руки. Пришлось извлекать из рюкзака теплую куртку и зимнюю шапку.

И вот спустя несколько дней я загорал у ледяного припая Охотского моря в заливе Шелихова.

Мы всматривались в сверкающие ледяные дали. В заливе кое-где из-подо льда выходили черные высокие скалы. Недалеко от нас лед начал потрескивать. Спустя некоторое время появились глубокие разломы. Края их светились зеленым светом.

Начинался отлив. Лед у берега оседал, вспучиваясь на больших подводных камнях. В сторону моря на поверхности припая образовался слабый уклон.

— Какая же здесь температура воды в самое теплое время? — спросил я своего спутника.

— Этот залив довольно мелководный — прогревается хорошо. Поэтому 10—12 градусов будет, а в спокойную погоду и выше. В конце июля — начале августа мы частенько купаемся в море.

То, что Петр Иванович купался летом, меня не удивляло — он в этих краях работал уже около двадцати лет, привык к здешнему климату, закалился. Но смогу ли я плавать в холодной воде, вдалеке от жилья? Если температура воды будет выше 10 градусов, то в гидрокостюме можно подолгу находиться в море.

Плохо, что нет рядом жилья, без него трудно согреться после плавания. Мы позагорали, отдохнули и отправились дальше вдоль берега.

Я старался идти около самой кромки ледяного припая. Глаза невольно обшаривали береговые камни. Они были чистыми — их основательно промыли штормовые волны и продули вьюги. Только кое-где застряли сухие водоросли.

Их слоевища были охвачены причудливыми комочками губок. Вот и первая интересная находка: в расщелине камня застрял белый скелет крупной морской звезды.

— Этого добра здесь много, — сказал мой спутник, равнодушно глянув на звезду.

— В отлив они лежат на камнях у самой поверхности воды.

— А еще что интересного встречается?

— Крабов много бывает. Вот таких! — Петр Иванович растопырил ладони, изобразив приличной величины кружок. — Мы собираем их в лужах между камнями или ловим на приманку. Встречаются морские «налимы», летом к берегу подходят стаи мойвы. Мы ловим их у берега сачками.

«Так же как корюшку в Японском море, — подумал я,— впрочем, мойва тоже относится к семейству корюшковых».

— Тюленей много, — продолжал мой спутник. — Здесь на кромке льда порой их бывает сотни и тысячи. Да и на берегу большие залежки…

— Это очень интересно! А под водой, на дне что еще есть?

— Красной рыбы много: горбуши, кеты, кижуча. Их стаи идут вдоль берега на нерест к той реке. — Петр Иванович указал на чернеющую вдали промоину устья реки.— Впрочем, разве с берега много увидишь? К тому же водоросли стоят стеной. Вот лед унесет из залива, тогда сам рассмотришь, что здесь под водой и кто на дне живет. Я продолжал расспрашивать Петра Ивановича о ближайших участках берега, где имеются обрывистые скалы, уходящие в глубину. По опыту я знал, что в таких местах наиболее прозрачная вода.

— Пожалуй, только у Светлого ручья будет такое место! Но и там глубина у самого мыса в отлив всего 2—3 метра, — немного подумав, ответил он. — Правда, около берега есть каменная гряда вроде рифа. Около нее поглубже, и есть каменные расщелины — мы в них иногда на крючок ловим рыбу.

Мы направились к Светлому ручью. Чтобы сократить путь, пошли напрямик. Было удивительно и непривычно шагать по поверхности моря. Как-то не верилось, что под этим безжизненным ледяным полем находится особый мир. Совсем не такой, как здесь, наверху. Далеко выдающийся в море мыс приближался. За ним открылся широкий овал бухты.

— Вот он, Светлый ручей! — Мой проводник показал рукой на темнеющее узкое ущелье между скал. Суровая красота этого места невольно заставила остановиться.

Ручей протекал по длинной ложбине между сопок. С обеих сторон ее тянулись каменные осыпи, чуть припорошенные снегом. Застывшие потоки камней огибали отдельные причудливые скалы. Постепенно ложбина сужалась в ущелье. Оно рассекало пепельно-серую с каким-то голубоватым отливом стену обрыва. По ущелью с уступа на уступ падали белые каскады воды и исчезали среди нагромождения скал у подножия обрыва.

А затем вода вырывалась из-под них и бежала к морю по галечному руслу. Чуть дальше, недалеко от берега, из-подо льда выходили светло-коричневые с оранжевым оттенком зубья каменной гряды. Если бы не лиственницы по краю обрыва, то такую картину можно, наверно, увидеть и на Чукотке, и на арктических островах. Нависающие над морем скалы мыса отвесно уходили под лед.

— Неужели около них всего 2 метра глубины? — с сомнением спросил я.

— Сейчас около этого. В прилив же вода достигает вот того уровня. — Мой спутник указал на белые отметины во впадинах скалы, видневшиеся над нашими головами. Я прошел вдоль нагромождения льдин. Казалось, они должны здесь растереть в порошок все живое.

— Что ты! Подо льдом много разных выемок, углублений и расщелин — есть, где укрыться животным, — рассеял мои сомнения Петр Иванович. — Вот зря я не захватил сетку: сейчас ее можно было бы поставить через разлом под лед. Глядишь, мы и наловили бы крабов! Я всматривался в узкие разводья между льдинами, но в черноте воды ничего не было видно. Берег опять встретил нас теплом.

Мы сбросили куртки и стали собирать плавник для костра, чтобы вскипятить чай. Потом грелись под ласковыми лучами солнца до тех пор, пока из-за сопок не поднялась темная туча. Сразу стало холодно. В воздухе закружились снежинки. Мы начали собираться в обратный путь. Когда подошли к базе, уже валил густой, липкий снег.

Через несколько дней разразилась настоящая пурга, завалившая все кругом глубоким снегом. Гудел штормовой ветер. Петр Иванович высказал предположение, что он может взломать и вынести лед из залива в открытое море.

Но когда стихло и мы смогли подняться на перевал, то увидели по-прежнему сплошное ледяное поле. Только в начале июня вдали заголубела чистая поверхность моря. В заливе же припай еще цепко держался за берег.

Но солнце, весенние воды и морские волны делали свое дело, и ледяное поле около берега постепенно уменьшалось. Наконец по заливу плыли только отдельные небольшие льдины.

И вот мы опять отправились к Светлому ручью. Нам повезло: выдался один из редких в это время солнечных дней. Дорога вначале вела нас по склонам сопок. Мы шли через заросли кедрового стланика.

Его стелющиеся кусты, переплетаясь между собой корявыми сучьями, создавали порой труднопроходимые препятствия, и нам приходилось обходить наиболее густые заросли.

Потом появились рощицы даурской лиственницы. Их черные сучья уже покрылись мягкой, пушистой хвоей, и казалось, что лиственницы окутались нежно-зеленой дымкой. От них исходил тонкий аромат. «Что же он напоминает? — я приостановился. — Ну, конечно, такой же запах от кипарисов! И море синеет вдали точь-в-точь как Черное. И скалы как в Крыму. Только цвет их другой: больше темно-серый, почти черный».

По пути попадались обломки скал, расцвеченные оранжевыми и бордовыми узорами лишайников. На полянах, между лиственницами, пробивалась невысокая травка. Маленькими розовыми цветочками расцвел брусничник. На тонких стеблях склонились большие золотистые колокольчики рододендрона.

Вскоре мы вышли на каменную осыпь. Идти по ней было тяжело. Сразу стало жарко, и мы облегченно вздохнули, когда спустились на песчаную полосу берега. Отлив уже начался, и море обнажало широкую полосу дна. На песке виднелись небольшие холмики выбросов червей пескожилов, с выступающих кое-где камней свисали короткие бахромчатые ленты ламинарий.

Наши следы тотчас же заполняла вода, но песок был довольно плотным, и идти по нему было гораздо легче, чем по камням берега. И мы устремились по этой обсыхающей отмели к ближайшему мысу.

Около него начиналась сплошная россыпь крупной гальки. Ее пологий вал обрамлял бухту и упирался в следующий мыс. В этой бухте на дне виднелись округлые большие камни, между ними были песчаные участки. — Вот и первый непропуск! — кивнул Петр Иванович на мыс.

Море плескалось у отвесной оконечности мыса. «Действительно «непропуск», — подумал я, — ни по берегу обойти, ни по скалам перелезть!» Мы присели на камень. Вода медленно отступала от берега. Уровень моря снизился уже метра на два, но мы все еще не могли пройти за мыс.

Как только у подножия мыса из-под воды выступили камни, мы по ним перебрались в следующую бухту. Вскоре опять пришлось ждать у очередного непропуска. Но вот в море показались рыжеватые каменные зубья.

Около них еще толклись волны. Прошло немного времени, и из-под воды стал проступать весь массив в виде обширной каменной платформы. На ней, как на основании, находились отдельные каменные глыбы. Между ними были большие впадины, наполненные водой. Они походили на круглые ванны.

В одном из первых плаваний у Острова я познакомился с гигантской устрицей. Это было в бухте, вблизи поселка. Под водой меня встретили двухметровой стеной заросли морской травы зостеры. Кое-где поднимались кусты саргассов. В некоторых местах заросли расступались, образовывая небольшие поляны.

Они были покрыты пухлым илом, среди которого белели осколки раковин. Розовели большие амурские звезды.

Среди узких листьев травы извивались зеленоватые рыбы, похожие на небольших змеек. Стайки маленьких креветок, как комарики, толклись между кустами саргассов.

У их оснований таились камбалы. Иногда из зарослей выплывали темные, почти черные ерши и в упор рассматривали меня. По водорослям переползали небольшие раки-отшельники и неуклюжие крабы-пауки.

Но вот вдали на довольно обширной поляне я заметил какое-то большое светлое пятно. По мере приближения его очертания становились все более четкими, и передо мной оказалась глыба из громадных раковин устриц.

Хотя я и знал, что встречу здесь этих моллюсков, но такого не представлял: ведь в Черном море максимальный размер раковин устриц едва достигает 8—9 сантиметров, эти же были в длину до 30 сантиметров.

Устрицы, крепко сросшиеся в единый монолит, находились на лапе якоря, оставленного на дне каким-то рыболовным сейнером.

Волнистые створки раковин были приоткрыты, и между ними виднелся обрамленный складками мантии щелевидный вход во внутреннюю полость. Устрицы, как мидии и гребешки, — типичные биофильтраторы. В некотором отдалении от этой друзы устриц я увидел еще одну, разместившуюся на обломке камня.

Устрицы считаются деликатесом. Но добывать их довольно трудно, так как они накрепко прирастают нижней створкой раковины к твердой поверхности, словно скрепляясь с ней при помощи цемента. Большую друзу, пожалуй, можно отколоть только зубилом или ломиком.

Сейчас запасы устриц сократились, и возникла необходимость разводить их в специальных хозяйствах.

В бухте на отмели глубже каменной гряды встречались беловатые или серые раковины некоторых других двустворчатых моллюсков. Они или зарывались в грунт, или лежали на поверхности дна около камней и на россыпях гальки.

Отмель в некоторых местах была покрыта пустыми створками их раковин. Часто на них виднелись аккуратные дырочки, словно проделанные сверлом.

Это результаты нападения хищных брюхоногих моллюсков, в первую очередь натики. У них весьма интересный способ нападения: крепко присосавшись подошвой ноги к створке раковины, они начинают ее сверлить в месте прикрепления мускула-замыкателя.

Роль сверлильного инструмента выполняет терка радула, усаженная острыми, крепкими зубами. Брюхоногий моллюск высовывает ее из ротового отверстия и начинает скрести раковину своей жертвы.

Многие хищные брюхоногие в этот момент смачивают участок раковины серной кислотой, которая размягчает ее стенку. Серную кислоту у одних моллюсков содержит секрет слюнной железы, у других ее выделяет особый, присоскообразный придаток ноги.

Просверлив круглое отверстие, брюхоногий моллюск той же радулой размельчает мясо жертвы и извлекает его через отверстие.

У некоторых двустворчатых моллюсков выработались особые приспособления для защиты от хищников: на их раковинах имеются глубокие складки и выступы. Они затрудняют или делают вообще невозможным присасывание хищника.

Я долго не обращал особого внимания на гребешковых патирий. Может быть, из-за того, что здесь это самый массовый вид морских звезд.

Распространены они в Японском и Желтом морях. Мы видели их у самого уреза воды и на глубине 40 метров, когда плавали с аквалангами у подножия кекуров.

Встречались они на всех грунтах и в зарослях водорослей. Можно было даже видеть, как, обхватив лучами листья, они взбирались по купам морского льна.

В некоторых местах казалось, что ими вымощено дно. Когда же я стал внимательнее присматриваться к этим звездам, то открыл для себя поистине безграничное их разнообразие и красоту.

Это некрупные звезды: диаметр их тела не превышает 20 сантиметров.

Окраска верхней — спинной — стороны тела патирий в большинстве случаев от нежно-голубого до темно-синего цвета с затейливыми узорами из оранжевых или алых пятен.

Цвета очень яркие, и под водой даже кажется, что звезды слабо светятся. Но стоило извлечь звезду из воды, как краски ее блекли и она словно покрывалась серым налетом.

Невозможно было встретить двух одинаковых патирий: у одних красных пятен совсем мало, у других их столько, что не понятно, какой цвет преобладает — красный или синий. Лучей у патирий обычно пять. Часто встречались и шестилучевые звезды.

И очень редко можно было видеть четырех- и семилучевых.

Вот эти-то звезды выглядели особенно необыкновенно: они сияли на каменных поверхностях как покрытые яркой эмалью с золотыми узорами старинные ордена. Иногда встречались патирий малинового, сиреневого и оранжевого цветов.

Если снять с каменной поверхности патирию, то видно, как в центре оранжевой брюшной стороны быстро втягивались в ротовое отверстие полупрозрачные лепестки желудка животного.

Выпуская его наружу, звезда как бы обсасывает им каменную поверхность, поглощая обрастания из мелких животных и осевший детрит. Поедают эти звезды и трупы крупных животных.

Где много патирий, дно поражает чистотой: все отходы подобраны и переработаны этими животными. Часто вместе с патириями располагаются обширные поселения крупных моллюсков, актиний, асцидий, губок. Много различных ракообразных. Все это составляет единый биоценоз.

Там, где много морских ежей, камни и скалы вычищены как щетками: это результат их деятельности. Ежи очищают каменные поверхности от обрастаний пятью крепкими долотообразными зубами жевательного аппарата.

Если морского ежа перевернуть, то в центре нижней стороны его тела можно видеть рот, в котором белеют пять сходящихся к центру зубов.

На берегу мы часто находили слегка приплюснутые тонкостенные шарики. Встречались они и на дне. Это были скелеты морских ежей. Если на него надавить, то он легко трескался и рассыпался.

Состоит скелет из небольших, прилегающих одна к другой известковых пластин. Пять двойных рядов пластинок покрыты многочисленными порами, через которые проходят амбулакральные ножки.

Передвигаются ежи не только с помощью амбулакральных ножек, но и опираясь на иглы, которые имеют у основания мускулатуру.

В мелководных бухтах с песчаным дном на противоположной стороне Острова встречались плоские морские ежи.

Прямо с берега можно было видеть темные пятна на светлом песчаном дне — это вылезли плоские ежи. Под водой перед нами представали целые россыпи лиловых и темно-вишневых кружочков.

Мы наблюдали, как они появлялись на поверхности песка: сначала образовывался чуть заметный бугорок, затем он увеличивался, и наконец на дне показывался еж, слегка присыпанный песчинками. Размеры ежей — 7—8 сантиметров в диаметре.

Плоские ежи вызывают удивление. Собственно, название «еж» к ним не подходит. Брюшная сторона животного совершенно плоская, спинная — чуть выпуклая. На ней выделяется рельефный узор.

Это странное животное напоминает печенье. Иглы настолько короткие и так густо расположены, что поверхность тела ежа кажется бархатной. С трудом просматривались очень маленькие амбулакральные ножки.

Повсюду мы встречали трепангов. Похожие на огромных гусениц, они казались неподвижными. Но если присмотреться внимательнее, то можно заметить их медленные движения.

Большей частью эти животные предпочитали крупные камни и пологие склоны скал. Встречались они и на каменистых отмелях. Украшенные рядами конических выростов, они по-своему красивы. Окраска их тела сильно варьирует от светло-желтой до темно-коричневой, иногда с красноватым или зеленоватым отливом.

«Трепанг» — это малайское название некоторых высушенных голотурий — животных, так же как морские звезды и ежи, принадлежащих к типу иглокожих. В Приморье трепангом называют крупную голотурию стихопус японикус.

Длина ее достигает 20—30 сантиметров. Голотурии сильно отличаются от родственных им морских звезд и ежей. У них уже можно различить переднюю и заднюю части тела.

В передней части находится рот, окруженный венчиком сильно ветвящихся щупалец. Ими голотурия захватывает верхний слой грунта, растительные остатки и мелких животных, затем щупальцами отправляет пищу в рот.

Конические, шиловидные выросты покрывают верхнюю сторону тела. Нижняя сторона плоская, и на ней расположены ряды многочисленных амбулакральных ножек. С их помощью голотурия передвигается по дну.

Стоило взять трепанга в руки, как он сильно сокращался. Шиловидные выросты почти исчезали. Тело его сжималось, и из симпатичного животного он превращался в плотный и скользкий комок, похожий на большую картофелину.

Мы неоднократно обращали внимание на то, что многие животные выбирают для поселения строго определенные участки дна. Вот две совершенно одинаковые подводные скалы.

И глубины около них, и освещение, и характер течения воды одни и те же. Но одна скала густо заселена, на другой же — своего рода пустыня.

Какая, казалось бы, разница, где находиться актиниям, асцидиям или губкам? Или звездам? Группировки животных как бы утверждаются на строго выбранных участках дна.

И еще удивительно: группы тех или иных животных даже на небольших расстояниях, в пределах нашей бухты, отличаются друг от друга. Красивый шаровидный морской

В одном месте наиболее яркими и пышными были актинии, в другом — губки. Даже вездесущие круглые ежи нудусы и те, если присмотреться, неодинаковы: около одной скалы они имели иголки, которые особенно ярко светились красным светом.

Только на ограниченной территории встречались звезды афеластерии оранжевого цвета. Патирий я старался фотографировать в одном месте, где они казались наиболее красочными.