Рубрика: На кромке океана

В первую очередь в здешних водах меня поразило обилие крупных беспозвоночных животных. Ничего подобного не было не только в Черном, но и в Белом море. Впервые я увидел здесь крупные колонии гидроидных полипов, относящихся, так же как актинии и медузы, к типу кишечнополостных.

Эти животные обитают в Черном и Белом морях, но там они были похожи на беловатый, едва заметный пух, покрывающий кое-где камни, раковины и водоросли. Здесь же встретились колонии высотой в несколько сантиметров. На концах своеобразных веточек-стволиков крохотными колокольчиками висели отдельные полипы.

Тело полипа представляет собой мешочек, внутрь которого ведет ротовое отверстие. Оно окружено венчиком шупалец, расположенных обычно в один или несколько кругов. Как и у других кишечнополостных, шупальца полипов несут множество стрекательных клеток.

Внешне полипы напоминают очень маленьких актиний. В бухту течения иногда заносили мириады гидроидных медуз. Походили они на прозрачные пузырьки и колокольчики. Распустив в стороны длинные и тонкие щупальца, они, казалось, неподвижно висели в воде, но все же очень медленно погружались.

Поэтому медузы периодически несколько раз быстро сокращали купола и вновь взмывали вверх, ближе к поверхности воды. А потом снова, распушив веер шупалец, парили в толще воды.

Среди этих крохотных созданий есть очень опасные для человека. У берегов Приморья встречается медуза крестовичок, или гонионема. Мне однажды пришлось познакомиться с ней вплотную. Вода была теплая, и я надел только рубашку от гидрокостюма.

Пробираясь через сплошную стену травы, я почувствовал в ноге жгучую боль.

Сразу догадавшись, что коснулся гонионемы, я поспешил к берегу. На ноге виднелась красная полоска. Протерев это место спиртом, почувствовал, что боль стихает. Но через некоторое время меня охватила сильная слабость, появилось головокружение, стала подступать тошнота. Это продолжалось два дня. Надо сказать, что мне еще повезло: поражение от гонионемы зачастую бывает тяжелее.

У человека появляются мучительный кашель, нестерпимая боль в руках и ногах, от которой он не может найти себе места. Так продолжается несколько дней. Иммунитет после этого не вырабатывается, наоборот, повторное поражение переносится тяжелее и даже может привести к смерти. Поэтому в дальнейшем мне пришлось быть очень осторожным: недевать полностью гидрокостюм и внимательно осматривать перед собой водоросли.

Как-то я увидел гонионему величиной с трехкопеечную монету. Она висела, зацепившись частью своих щупалец за стебель травы. На куполе медузы виднелся темный крест — это просвечивали половые железы, расположенные вдоль пищеварительных каналов. Часто встречали мы и крупных сцифоидных медуз.

Среди них — аурелию, которая является космополитом, и цианею, с которой я познакомился в Белом море. Иногда мы видели цианею в сопровождении мальков какой-то рыбы из тресковых. Так же как мальки ставриды в Черном море, они использовали медузу в качестве надежного укрытия. Стоило к ним подплыть, как рыбки бросались в гущу многочисленных щупалец цианеи или заплывали за медузу так, что передо мной, словно заграждение, развертывалась сеть жгучих щупалец.

Время от времени появлялись стаи сверкающих гребневиков. Внешне они ничем не отличались от гребневиков Белого моря. Правда, среди них был один вид, который я раньше не видел. Этот гребневик с прозрачным, напоминающим огурчик телом, пищу он не ловил открытым ртом, а выпускал длинные ловчие щупальца. Но самыми многочисленными кишечнополостными были, конечно, актинии.

Кроме метридиумов вблизи берега встречались разнообразные мелкие актинии. На песчаных участках и в трещинах, засыпанных песком и гравием, обосновались антоплеуры. Их тела прятались в грунте, снаружи виднелись только венчики зеленых или желтоватых щупалец, похожих на побеги водорослей, — так эти животные караулили добычу. Стоило коснуться их щупалец, как актинии тотчас же втягивали их, на поверхности оставался только небольшой бугорок из песка или гравия.

Актинии книдопусы также встречались на небольшой глубине. У самой поверхности воды они были мелкие и однотонно окрашенные в красные, коричневые и зеленые тона. Тело животных прозрачно, и казалось, что оно отлито из цветного стекла. Глубже, на каменных глыбах и стенках расщелин, мы встречали более крупных животных — диаметр тела 8—10 сантиметров. Десятки толстых щупалец у них расположены несколькими концентрическими кругами.

Распушив щупальца, книдопусы удивительно напоминали хризантемы. Животные эти разнообразно и ярко окрашены. Особенно много их было в длинных и узких щелях между камнями, где прибой создает постоянный ток воды. В сверкающих завихрениях воды и каскадах воздушных пузырьков актинии вспыхивали как драгоценные камни. Все оттенки их окрасок невозможно описать.

Среди множества животных не встречалось и двух с одинаковой окраской. Часто она была многоцветной и самых разнообразных сочетаний (например, темно-бордовое тело и лиловые щупальца; оливковое с красными пятнами тело и розовые щупальца; красное тело с фиолетовыми мазками на нем; изумрудно-зеленое тело и оливкового цвета щупальца).

Так можно перечислять долго. И снова вопрос: чем вызвано такое разнообразие окраски и какую роль в жизни животных оно играет?

Очень часто на теле этих актиний можно было видеть множество бугорков — почек. Когда почки созревают и лопаются, из них появляются крохотные актинии, которые первое время остаются на теле родителя. Иногда их бывает так много, что вокруг тела взрослого животного образуется подобие мохнатого воротничка.

Окрепнув, маленькие актинии сползают на каменную поверхность и расселяются вблизи или, подхваченные водой, уносятся на новое место.

Крупные черви полихеты встречались повсюду — надо было лишь внимательнее всматриваться в укромные места на дне. Особенно красочны были серпулиды, живущие в белых и твердых, как фарфор, трубках, накрепко приросших к камням. Наружу эти черви выпускали пышный венчик щупалец ярко-красного цвета с кольцевыми светлыми полосками. Мне серпулиды однажды доставили много хлопот.

Для фотографирования я выбрал двух особенно живописных червей, которые жили рядышком на стенке расщелины. Их венчики щупалец всегда были выпущены наружу. Казалось, задача моя будет простой. Но стоило навести на них фотоаппарат, как один червь тут же втянул щупальца, второй же остался как ни в чем не бывало и не боялся даже протянутой к нему руки. На другой день они поменялись ролями: «смелый» червь спешил втянуть щупальца, а другой оставался невозмутимым. Так вели они себя в течение нескольких дней, поочередно меняя свое поведение.

Наконец настал момент, когда оба червя не втянули щупальца и я смог фотографировать. Очень интересного червя можно было встретить под раковинами моллюска акмеи. Конические раковины акмеи диаметром 3—4 сантиметра виднелись на скалах у самой поверхности воды. Раковина, как колпачок, прикрывает тело моллюска, который имеет плотную и широкую ногу.

Этой ногой он крепко присасывается к каменной поверхности. Оторвать моллюска можно только с помощью ножа, просунув его под край раковины. И почти под каждой раковиной находился червь белого цвета, который как воротником охватывал тело моллюска. Под крепкой раковиной червь находится в безопасности. В то же время он может быть полезным и моллюску, очищая его тело от выделений и грязи.

Таких червей я видел живущими и с морскими звездами — они прятались среди амбулакральных ножек. Самого же красивого и необычного червя встретил я в улове рыбаков. Несколько раз мы с Сашей плавали на малом сейнере.

Донная сеть приносит массу различных животных, и присутствовать при разборе улова всегда интересно. И вот при очередном разборе я заметил, как серый продолговатый комок ила слабо шевельнулся. Значит, это какое-то животное.

Положив его в ванночку с водой, я осторожно стал счищать ил. Сначала сквозь грязь показались ярко окрашенные волоски. Счищать пришлось долго, не раз сменяя в ванночке воду, и наконец произошло маленькое чудо. В ванночке лежала афродита — червь величиной почти с ладонь.

Его спину покрывали тонкие золотистые волоски-щетинки. По бокам тела находились пучки более толстых и длинных волосков. И эти волоски переливались всеми цветами радуги. Такие переливы цвета я видел только в оперении некоторых тропических птиц в коллекции Зоологического музея.

Не зря этого червя назвали именем древнегреческой богини красоты! Крабы не привлекали особого внимания: в основном это были мелкие виды. Прибрежный краб по строению тела и поведению был точно такой же, как черноморский мраморный краб, только более пестро окрашен зеленоватыми и коричневыми узорами. А овальный краб похож на ксанто-водолюба. Изредка эти крабы встречались ярко-красными.

Они светились среди коричневых водорослей как весенние маки. Такая окраска означала, что эти крабы недавно линяли и теперь щеголяли в новом панцире. Но постепенно они темнели и вскоре становились неприметного, темно-серого или коричневого цвета.

Червь, как воротник, охватывает тело моллюска акмея.

Только некоторые встречи с крабами были примечательны. Так, плавая однажды на другой стороне Острова над отмелью, покрытой устрицами и другими двустворчатыми моллюсками, я заметил, как большая створка раковины бойко побежала от меня. Из-под ее края мелькали длинные ноги. С трудом мне удалось ее изловить. Под створкой раковины оказался краб дориппе. Сняв раковину, я увидел на спине краба странный рисунок, он напоминал лицо со свирепым выражением.

Иногда этого краба называют еще стыдливым: якобы стесняясь такого рисунка, он закрывает его створкой раковины. Но она, безусловно, нужна ему для маскировки и как укрытие. Две пары тонких, искривленных ножек были закинуты у краба на спину. Этими-то специально приспособленными конечностями створка раковины и удерживалась на спине у краба. Я выпустил краба в лужицу у берега.

Без своей раковины он заметался в растерянности, но вскоре выбрал камешек величиной со свой панцирь и попытался взвалить его на спину. Но камешек был явно тяжел для слабых ножек, и коготки их не могли удержать его за гладкую поверхность.

Подобрав на берегу круглый скелет плоского морского ежа, я бросил его в лужицу. Тотчас же краб подскочил к нему задом, забросил на него ножки-крючья и мгновенно взвалил его на спину. Теперь он спокойно смотрел на белый свет из-под края этого щита. Я снова отобрал его укрытие, и краб забегал в панике. Бросив в лужицу монету в пять копеек, я решил посмотреть, что будет делать с ней краб.

Монета по площади была меньше его панциря, но после недолгих колебаний краб подхватил ее ножками и положил на спину. Тяжелая монета дрожала на спине краба. Стоило ему двинуться, как монета съезжала набок, но краб не сбрасывал ее. Так и стоял он на месте, держа монету над собой. Вскоре я сжалился и вернул ему створку раковины, а в обмен тотчас же получил монету. Выпустив краба в море, я наблюдал, как быстро удалялось в глубину белое пятно раковины.

Мы долго искали краба-горошинку и наконец нашли в одной из раковин мидий. В Японском море этот крохотный краб проживает вместе с моллюсками.

Расположившись у входа в ротовое отверстие мидии, он ловко перехватывает направляемую ресничками пищу. Моллюск при этом не очень страдает. Видимо, в основном краб-горошинка пользуется той пищей, которую мидия сама не употребляет. Подобную жизнь ведут только самки. Попадая внутрь раковины мидии личинкой, они остаются там в добровольном заточении всю жизнь. Но зато они и их икринки здесь в полной безопасности.

Самцы ведут свободную жизнь на дне моря. Они значительно меньше самок, и это позволяет им в определенное время проникать внутрь раковин моллюсков и навещать самок. Вышедшие из икринок личинки краба беспрепятственно покидают раковину через сифоны моллюска.

Самый известный краб дальневосточных морей — камчатский. Этих животных довольно много в заливе Петра Великого. Но основной район их распространения — западное побережье Камчатки. Если говорить точно, то это не краб, а рак из подотряда мягкохвостых, хотя по форме тела он мало чем отличается от настоящих крабов.

Размеры камчатского краба поражают: у наиболее крупных животных ширина панциря достигает 25 сантиметров, размах ног около 1,5 метра, а масса 7 килограммов. Камчатские крабы держатся на дне громадными стадами. Это делает их очень удобным объектом для промысла.

Стада камчатских крабов в течение года производят регулярные перемещения. Зиму они проводят на глубине около 200 метров. Весной, когда вода вблизи берега теплеет, крабы начинают выходить на мелководье.

В апреле у берегов Приморья подводные пловцы встречали их в широких бухтах с песчаным дном на глубине около 10 метров. Здесь происходит выход личинок из оплодотворенной прошлой весной икры. В период спаривания проходит линька самок, и самцы охраняют их в это ответственное время. После окончания линьки самок самцы удаляются. Теперь наступает их черед линять.

Самцы собираются в группы и направляются к каменным грядам и скалам. Здесь они линяют и, пока не затвердеет панцирь, скрываются в расщелинах и под глыбами камней. После линьки крабы уходят на свои подводные пастбища, где питаются различными донными животными.

Они придерживаются холодной воды, поэтому по мере ее прогревания крабы опускаются все глубже и все дальше уходят от берега. Летом в Японском море камчатские крабы держатся на глубине 40—120 метров.

Из других десятиногих раков вблизи берега были обычны креветки и раки-отшельники.

В зарослях морских трав и водорослей саргассов можно было заметить крупных креветок чилимов. Они, как большие кузнечики, сидели на листьях трав и слоевищах водорослей. Причем в траве чилимы были зеленые, а среди водорослей — светло-коричневые. Стоило их потревожить, как они прыгали в разные стороны и плыли, резко подгребая широким хвостом. Но вскоре останавливались и, повиснув в толще воды, расправляли под брюшком ножки-веслица.

Подгребая ими, они медленно возвращались обратно к зарослям. В солнечном свете их тела отсвечивали нежно-зеленым и золотистым цветами. Поводя лиловыми бусинками глаз и длинными оранжевыми усиками-антеннами, чилимы присматривали подходящее место. Они, как маленькие эльфы, порхали среди подводных зарослей.

Я иногда протягивал к ним руку, и они опускались прямо на ладонь и ощупывали, щекотали кожу ножками с острыми коготками на концах. Изредка можно было заметить прозрачную, словно сделанную из стекла, креветку, мерцающую жемчужным блеском. Но стоило взять ее в руки, как я убеждался в ошибке: это был только пустой панцирь животного.

Как и все ракообразные, креветки периодически линяют. После этого тело их сияет самыми чистыми красками. Я старался найти таких креветок, чтобы их сфотографировать.

У чилимов, как и у всех креветок, пять пар тонких и длинных ходильных ножек. Передние из них имеют клешни, похожие на щипчики. Ими креветки захватывают пищу, очищают тело от различного мусора, и, что удивительно, с помощью их они ухаживают за жабрами. У крупных чилимов под брюшком видны были комочки красноватых икринок — это самки.

Самцы гораздо меньше. Но с течением времени, по мере роста, они превращаются в самок. Так бывает у некоторых беспозвоночных животных.

Раки-отшельники попадались и совсем маленькие — в раковинах с горошину, и крупные — в раковинах величиной с кулак. Небольшие отшельники Миддендорфа темно-зеленого или оливкового цвета. У них непомерно большая по сравнению с туловищем правая клешня, которую они даже не могут спрятать внутрь раковины.

Поэтому раки складывают ее наподобие лезвия перочинного ножа и держат перед устьем раковины. Встречались эти отшельники только в круглых раковинах моллюска натики.

Интересно было наблюдать, как отшельники занимали раковины. Для этого мне приходилось сначала извлекать их оттуда. Сделать это трудно, но можно. Если на конце раковины было небольшое отверстие, то я просовывал туда стебелек и щекотал мягкое брюшко рака. Как правило, он не выдерживал и выскакивал из раковины. Лишенный укрытия, рак сворачивал калачиком мягкое брюшко, на котором были видны ножки, похожие на крючки. Ими рак и цепляется изнутри за раковину.

Без раковины отшельник казался неприкаянным и беззащитным. Он даже не искал укрытия, а сидел обычно на камне без движения, вцепившись в его поверхность коготками ножек. Стоило положить рядом с ним раковину, как он стремглав бросался к ней, поворачивал вверх устьем и вскакивал на нее верхом, после чего мгновенно опускал внутрь раковины брюшко и словно проваливался туда целиком.

Прикрывшись, как крышкой, большей клешней, он поглядывал из-под края раковины глазками, похожими на крохотные перископы.

Часто можно было видеть на раковинах отшельников червей серпулид. Они располагались около устья раковины или даже внутри ее. Распустив венчики щупалец, они могли пользоваться остатками пищи рака или ловить добычу в поднимаемой им мути. Как известно, губка ведет неподвижный образ жизни, но иногда мы видели, как ее плотный, ярко-красный комок бежал по дну, семеня ножками.

Однако эти ножки принадлежали не губке, а гребенчатому раку-отшельнику. Сначала рак поселяется, как обычно, в спирально закрученной раковине. Затем на раковине селится губка.

Постепенно разрастаясь, она охватывает раковину и растворяет ее полностью. Если разрезать такую губку, то в центре ее будет виден точный отпечаток раковины со всеми завитками. В этой полости и живет рак-отшельник.

Разрастаясь дальше, губка продолжает сохранять спиральную форму внутренней полости, так как только при такой ее форме и может жить гребенчатый рак-отшельник. Внутри губки рак в полной безопасности — ни одно животное не польстится на ее плотное, пронизанное известковыми иглами тело.

И губке такое сожительство приносит пользу — она получает возможность передвигаться, а значит, все время омывается свежей водой, несущей ей больше пищи.

Здесь нельзя не вспомнить о классическом примере сожительства — симбиозе, когда на раковинах отшельников селятся актинии. Оба животных имеют взаимную выгоду: рак получает грозную защиту в виде жгучих щупалец актинии, а она в свою очередь — возможность питаться остатками добычи рака-отшельника и путешествовать вместе с ним по богатым подводным полям.

Познакомился я здесь и с самым крупным панцирным моллюском. Обнаружил его мой товарищ. Однажды, возвратясь под вечер из разведки в соседнюю бухту, он принес странный на первый взгляд шар бурого цвета. Рассмотрев его, я удивился: передо мной был криптохитон.

Мне было известно, что эти моллюски встречаются в здешних водах, но я считал их более глубоководными. На мой вопрос, где он обнаружил моллюска, товарищ довольно равнодушно ответил, что на дальнем мысу есть глубокое и узкое ущелье и там их сколько угодно.

Я разволновался: «Не исчезнут ли за ночь куда-нибудь эти великолепные животные?» Товарищ рассмеялся и сказал, что если исчезнут, то только вместе со скалами, на которых они сидят. На другой день чуть свет мы отправились к дальнему мысу. Здесь виднелось ущелье, заканчивающееся обширной пещерой в скале.

Морские волны вбегали в ущелье и, врываясь в пещеру, выплескивались затем оттуда белыми бурунами. Спускаться в это ущелье, в котором туда и обратно перекатывались волны, было неприятно. Но в воде все оказалось проще.

Набегающие волны мягко поднимали нас вверх вдоль вертикальной каменной стены, а затем так же аккуратно опускали вниз. И перед нами проплывали сидящие на скалах всевозможные животные, в том числе криптохитоны. Было их тут десятка три, и все они находились только на одной стороне ущелья, причем на небольшой площади недалеко от поверхности воды. Размеры их удивляли: длина тела многих из них достигала 15—20 сантиметров.

И все они были совершенно неподвижны. Даже когда мы трогали их рукой, они не реагировали ни малейшим движением, словно это были какие-то неживые бугры бурого или красного цвета на серо-зеленой поверхности скалы. В продолжение целого месяца мы время от времени наведывались в это ущелье.

И криптохитоны все так же сидели на облюбованной ими каменной стене. Но кое-какие изменения мы замечали: моллюски все же двигались. Может быть, миллиметры или сантиметры проползали они в сутки, оставляя за собой чистую от обрастаний поверхность камня.

Кроме мидий в нашей бухте встречались и другие двустворчатые моллюски. Среди них — гребешки Свифта. Они имеют округло-треугольную раковину с пятью характерными складками. Она несколько напоминает раскрытый веер. Длина ее достигает 10 сантиметров. Так же как и мидии, эти гребешки прикрепляются к каменной поверхности нитями биссуса. Внутри створки раковины окрашены в фиолетовый и розовый цвета.

Гребешки издревле употребляются человеком в пищу. По берегам Японского моря особым спросом пользуется приморский гребешок. Размер его раковины — с большую тарелку. В нашей бухте эти моллюски не встречались. Но их можно было увидеть в небольшом мелководном заливчике на противоположной стороне Острова.

Каменные склоны заселяют разнообразные животные. На стенах подводных ущелий можно увидеть самых разных животных.

Гребешки лежали на илистом дне. Толстые складки мантии по краям раковины похожи на губы, и, открыв створки, моллюски как бы улыбались во весь рот.

Стоило протянуть к ним руку, как гребешки, словно крышкой, прихлопывали верхнюю створку, поднимая при этом облачко мути. Они чувствовали колебания воды или даже видели руку: в отличие от многих других двустворчатых моллюсков гребешки имеют десятки глаз, которые расположены в виде маленьких пятнышек на складках мантии по краям раковины. Гребешки могут и плавать, вернее, прыгать.

Для этого они быстро захлопывают створки, с силой выталкивая при этом из раковины воду, и по принципу реактивного движения совершают прыжок.

Непрерывно хлопая створками, молодые гребешки плывут, спасаясь от главных своих врагов — морских звезд. У больших, взрослых гребешков на дне, пожалуй, один только враг — осьминог.

В одном из первых плаваний у Острова я познакомился с гигантской устрицей. Это было в бухте, вблизи поселка. Под водой меня встретили двухметровой стеной заросли морской травы зостеры. Кое-где поднимались кусты саргассов. В некоторых местах заросли расступались, образовывая небольшие поляны.

Они были покрыты пухлым илом, среди которого белели осколки раковин. Розовели большие амурские звезды.

Среди узких листьев травы извивались зеленоватые рыбы, похожие на небольших змеек. Стайки маленьких креветок, как комарики, толклись между кустами саргассов.

У их оснований таились камбалы. Иногда из зарослей выплывали темные, почти черные ерши и в упор рассматривали меня. По водорослям переползали небольшие раки-отшельники и неуклюжие крабы-пауки.

Но вот вдали на довольно обширной поляне я заметил какое-то большое светлое пятно. По мере приближения его очертания становились все более четкими, и передо мной оказалась глыба из громадных раковин устриц.

Хотя я и знал, что встречу здесь этих моллюсков, но такого не представлял: ведь в Черном море максимальный размер раковин устриц едва достигает 8—9 сантиметров, эти же были в длину до 30 сантиметров.

Устрицы, крепко сросшиеся в единый монолит, находились на лапе якоря, оставленного на дне каким-то рыболовным сейнером.

Волнистые створки раковин были приоткрыты, и между ними виднелся обрамленный складками мантии щелевидный вход во внутреннюю полость. Устрицы, как мидии и гребешки, — типичные биофильтраторы. В некотором отдалении от этой друзы устриц я увидел еще одну, разместившуюся на обломке камня.

Устрицы считаются деликатесом. Но добывать их довольно трудно, так как они накрепко прирастают нижней створкой раковины к твердой поверхности, словно скрепляясь с ней при помощи цемента. Большую друзу, пожалуй, можно отколоть только зубилом или ломиком.

Сейчас запасы устриц сократились, и возникла необходимость разводить их в специальных хозяйствах.

В бухте на отмели глубже каменной гряды встречались беловатые или серые раковины некоторых других двустворчатых моллюсков. Они или зарывались в грунт, или лежали на поверхности дна около камней и на россыпях гальки.

Отмель в некоторых местах была покрыта пустыми створками их раковин. Часто на них виднелись аккуратные дырочки, словно проделанные сверлом.

Это результаты нападения хищных брюхоногих моллюсков, в первую очередь натики. У них весьма интересный способ нападения: крепко присосавшись подошвой ноги к створке раковины, они начинают ее сверлить в месте прикрепления мускула-замыкателя.

Роль сверлильного инструмента выполняет терка радула, усаженная острыми, крепкими зубами. Брюхоногий моллюск высовывает ее из ротового отверстия и начинает скрести раковину своей жертвы.

Многие хищные брюхоногие в этот момент смачивают участок раковины серной кислотой, которая размягчает ее стенку. Серную кислоту у одних моллюсков содержит секрет слюнной железы, у других ее выделяет особый, присоскообразный придаток ноги.

Просверлив круглое отверстие, брюхоногий моллюск той же радулой размельчает мясо жертвы и извлекает его через отверстие.

У некоторых двустворчатых моллюсков выработались особые приспособления для защиты от хищников: на их раковинах имеются глубокие складки и выступы. Они затрудняют или делают вообще невозможным присасывание хищника.

Я долго не обращал особого внимания на гребешковых патирий. Может быть, из-за того, что здесь это самый массовый вид морских звезд.

Распространены они в Японском и Желтом морях. Мы видели их у самого уреза воды и на глубине 40 метров, когда плавали с аквалангами у подножия кекуров.

Встречались они на всех грунтах и в зарослях водорослей. Можно было даже видеть, как, обхватив лучами листья, они взбирались по купам морского льна.

В некоторых местах казалось, что ими вымощено дно. Когда же я стал внимательнее присматриваться к этим звездам, то открыл для себя поистине безграничное их разнообразие и красоту.

Это некрупные звезды: диаметр их тела не превышает 20 сантиметров.

Окраска верхней — спинной — стороны тела патирий в большинстве случаев от нежно-голубого до темно-синего цвета с затейливыми узорами из оранжевых или алых пятен.

Цвета очень яркие, и под водой даже кажется, что звезды слабо светятся. Но стоило извлечь звезду из воды, как краски ее блекли и она словно покрывалась серым налетом.

Невозможно было встретить двух одинаковых патирий: у одних красных пятен совсем мало, у других их столько, что не понятно, какой цвет преобладает — красный или синий. Лучей у патирий обычно пять. Часто встречались и шестилучевые звезды.

И очень редко можно было видеть четырех- и семилучевых.

Вот эти-то звезды выглядели особенно необыкновенно: они сияли на каменных поверхностях как покрытые яркой эмалью с золотыми узорами старинные ордена. Иногда встречались патирий малинового, сиреневого и оранжевого цветов.

Если снять с каменной поверхности патирию, то видно, как в центре оранжевой брюшной стороны быстро втягивались в ротовое отверстие полупрозрачные лепестки желудка животного.

Выпуская его наружу, звезда как бы обсасывает им каменную поверхность, поглощая обрастания из мелких животных и осевший детрит. Поедают эти звезды и трупы крупных животных.

Где много патирий, дно поражает чистотой: все отходы подобраны и переработаны этими животными. Часто вместе с патириями располагаются обширные поселения крупных моллюсков, актиний, асцидий, губок. Много различных ракообразных. Все это составляет единый биоценоз.

Там, где много морских ежей, камни и скалы вычищены как щетками: это результат их деятельности. Ежи очищают каменные поверхности от обрастаний пятью крепкими долотообразными зубами жевательного аппарата.

Если морского ежа перевернуть, то в центре нижней стороны его тела можно видеть рот, в котором белеют пять сходящихся к центру зубов.

На берегу мы часто находили слегка приплюснутые тонкостенные шарики. Встречались они и на дне. Это были скелеты морских ежей. Если на него надавить, то он легко трескался и рассыпался.

Состоит скелет из небольших, прилегающих одна к другой известковых пластин. Пять двойных рядов пластинок покрыты многочисленными порами, через которые проходят амбулакральные ножки.

Передвигаются ежи не только с помощью амбулакральных ножек, но и опираясь на иглы, которые имеют у основания мускулатуру.

В мелководных бухтах с песчаным дном на противоположной стороне Острова встречались плоские морские ежи.

Прямо с берега можно было видеть темные пятна на светлом песчаном дне — это вылезли плоские ежи. Под водой перед нами представали целые россыпи лиловых и темно-вишневых кружочков.

Мы наблюдали, как они появлялись на поверхности песка: сначала образовывался чуть заметный бугорок, затем он увеличивался, и наконец на дне показывался еж, слегка присыпанный песчинками. Размеры ежей — 7—8 сантиметров в диаметре.

Плоские ежи вызывают удивление. Собственно, название «еж» к ним не подходит. Брюшная сторона животного совершенно плоская, спинная — чуть выпуклая. На ней выделяется рельефный узор.

Это странное животное напоминает печенье. Иглы настолько короткие и так густо расположены, что поверхность тела ежа кажется бархатной. С трудом просматривались очень маленькие амбулакральные ножки.

Повсюду мы встречали трепангов. Похожие на огромных гусениц, они казались неподвижными. Но если присмотреться внимательнее, то можно заметить их медленные движения.

Большей частью эти животные предпочитали крупные камни и пологие склоны скал. Встречались они и на каменистых отмелях. Украшенные рядами конических выростов, они по-своему красивы. Окраска их тела сильно варьирует от светло-желтой до темно-коричневой, иногда с красноватым или зеленоватым отливом.

«Трепанг» — это малайское название некоторых высушенных голотурий — животных, так же как морские звезды и ежи, принадлежащих к типу иглокожих. В Приморье трепангом называют крупную голотурию стихопус японикус.

Длина ее достигает 20—30 сантиметров. Голотурии сильно отличаются от родственных им морских звезд и ежей. У них уже можно различить переднюю и заднюю части тела.

В передней части находится рот, окруженный венчиком сильно ветвящихся щупалец. Ими голотурия захватывает верхний слой грунта, растительные остатки и мелких животных, затем щупальцами отправляет пищу в рот.

Конические, шиловидные выросты покрывают верхнюю сторону тела. Нижняя сторона плоская, и на ней расположены ряды многочисленных амбулакральных ножек. С их помощью голотурия передвигается по дну.

Стоило взять трепанга в руки, как он сильно сокращался. Шиловидные выросты почти исчезали. Тело его сжималось, и из симпатичного животного он превращался в плотный и скользкий комок, похожий на большую картофелину.

Мы неоднократно обращали внимание на то, что многие животные выбирают для поселения строго определенные участки дна. Вот две совершенно одинаковые подводные скалы.

И глубины около них, и освещение, и характер течения воды одни и те же. Но одна скала густо заселена, на другой же — своего рода пустыня.

Какая, казалось бы, разница, где находиться актиниям, асцидиям или губкам? Или звездам? Группировки животных как бы утверждаются на строго выбранных участках дна.

И еще удивительно: группы тех или иных животных даже на небольших расстояниях, в пределах нашей бухты, отличаются друг от друга. Красивый шаровидный морской

В одном месте наиболее яркими и пышными были актинии, в другом — губки. Даже вездесущие круглые ежи нудусы и те, если присмотреться, неодинаковы: около одной скалы они имели иголки, которые особенно ярко светились красным светом.

Только на ограниченной территории встречались звезды афеластерии оранжевого цвета. Патирий я старался фотографировать в одном месте, где они казались наиболее красочными.

В каждом плавании мы неизменно встречали новое. В наблюдениях, стремлении разобраться в чем-то еще неизвестном для нас быстро пролетали дни. А вечерами мы часто отдыхали, примостившись на широких и плоских береговых камнях, еще хранивших дневное тепло.

Солнце уходило за выгнувшуюся горбом вершину мыса. Его лучи высвечивали золотом края облаков. От берега бухты вверх тянулись склоны сопок.

Редкими рощицами стояли на них невысокие дубы. Их плоские кроны напоминали зонтики. Ветерок приносил из распадка запах полыни, и он смешивался с запахом водорослей. Ближе к перевалу деревья теснились плотными шеренгами. Оттуда часто выходили олени. Их красновато-коричневые тела, освещенные солнцем, четко выделялись на зеленом склоне.

Некоторые из них подходили к береговым скалам и оттуда с настороженным любопытством поглядывали в нашу сторону. Иногда мы любовались особенно красивыми закатами. Солнце скатывалось за горизонт, облака нежно розовели, потом постепенно краснели и вскоре уже полыхали багряным цветом. Заря поднималась и, словно разгораясь, охватывала половину небесного свода.

Веером расходились светлые красные полосы, достигая зенита, где окрашивали тонкие облака, превращая их в перья жар-птицы. От этого зрелища невозможно было отвести глаза. Но постепенно краски блекли. Облака у горизонта становились густо-синими, небо быстро чернело, и темнота опускалась на землю…

А на следующее утро мы опять плыли по нашей «дороге». Стоило приблизиться к зарослям водорослей у самого берега, как тотчас же из них появлялись пестрые головы рыб и красные, словно рубиновые, глаза следили за каждым нашим движением. Это были восьмилинейные терпуги, или ленки, как их еще иногда называют, самые распространенные рыбы вблизи берега.

Удивительно изменчива их окраска: среди зеленых трав тело ленков покрыто зелеными узорами, в зарослях морской капусты они коричневые, в водорослях-багрянках расцвечены красными пятнами. Бывают они и золотистыми, и алыми, как вечерняя заря.

Много ленков среди камней и вблизи подводных скал. Формой тела, повадками они очень напоминают черноморских губанов, но только менее пугливы.

Когда мы делали что-нибудь на дне, ленки собирались вокруг рук и что-то ловили в поднимавшихся облаках мути. Мне нравилось кормить ленков. Стоило разрезать морского ежа и протянуть им, как они тотчас же собирались у руки. Рыбы быстро расхватывали внутренности ежа. А потом кружились вокруг, изредка пощипывая меня за пальцы, на которых остались соблазнительные запахи.

Подобным образом я как-то долго кормил ленков в маленьком заливчике за одиночной скалой. Как только я заплывал в заливчик, тут же из водорослей выплывали рыбы и бросались мне навстречу. Я протягивал к ним руку, и они выстраивались вокруг нее полукольцом.

Их можно было погладить, пощекотать пальцами. Если я раскрывал ладонь, то наиболее смелые из них опускались на нее и, опираясь на широкие грудные плавники, ждали угощения. И я щедро кормил этих доверчивых рыб.

Часто ленки встречались в одном и том же месте, словно рыбы несли бессменную вахту. Да, собственно, так оно и было: стоило осторожно раздвинуть водоросли, как мы видели приклеенные у их основания красные бусинки икринок. Рыбы самоотверженно охраняли кладки.

А охотников до икры на дне много. Однажды мы наблюдали, как к икринкам подползала морская звезда.

Ленок пришел в возбуждение: крутился вокруг кладки, затем бросался к звезде, хватал ее то за один луч, то за другой, стараясь оторвать от водорослей. Звезда сопротивлялась, причудливо изгибая лучи. Атаки рыбы были все настойчивее. Наконец звезда была побеждена, и ленок плыл, держа ее ртом за один из лучей. Оттащив ее подальше от гнезда, он торопился назад.

Расправлял около икринок водоросли, ртом отбрасывал разный мусор. Когда я в это время фотографировал ленка, то тоже был врагом, вернее, им был мой фотобокс. Рыба подозрительно косилась на него красным глазом, затем подплывала и тыкалась носом в стекло, потом отплывала и вновь занимала свой пост.

Около больших каменных глыб изредка встречались мохоголовые собачки. У них длинное, иногда почти метровое змеевидное тело, голова покрыта многочисленными выростами кожи, широкий толстогубый рот. Вдоль всей спины проходит плавник с длинными отростками.

Все это придает рыбе причудливый и угрожающий вид. Чем-то они напоминали зловещих мурен южных морей. Но собачки, так же как и их черноморские сородичи, совершенно безобидны. Мы вызывали у них неудержимый интерес: порой без всякого страха эти крупные рыбы кружились перед самой маской, иногда осторожно покусывали за гидрокостюмы.

Это было совсем уж удивительно!

Видимо, собачек привлекали яркие детали нашей экипировки. Особенно соблазнительными для них казались узкие желтые полоски резины, которыми были проклеены швы гидрокостюмов. Наблюдать за собачками очень интересно.

Частенько мы брали их в руки, и только тогда собачки неторопливо выскальзывали и тихо уплывали прочь. Если их не тревожить, то они лежали неподвижно в какой-нибудь впадине, расщелине или медленно плавали среди водорослей. Со временем мы заметили, что собачки стали труппироваться парами, причем каждая пара расположилась на определенном участке дна.

Вот теперь, особенно под вечер, можно было наблюдать удивительные сцены: расправив плавники и как бы привстав на кончике хвоста, рыбы плавно кружились среди камней. Временами они то соприкасались телами, то останавливались одна против другой. В этот момент они широко разевали рты, покачивали телами и трясли плавниками, словно исполняли какой-то сложный обряд.

Это были брачные игры собачек. Они продолжались несколько дней. Потом рыбы отложили икру в узких расщелинах скал или в глубоких норах под камнями и корнями морских трав.

Собачки зорко охраняли свою кладку. Одна из них находилась в убежище, другая — возле него. Стоило теперь кому-нибудь из нас приблизиться к убежищу, как они принимали самую «страшную» позу, расправляя многочисленные выросты на голове и плавниках.

Все эти причудливые «украшения» служат собачкам также для маскировки: они похожи на небольшие водоросли и хорошо скрывают рыбу среди подводных зарослей.

Собаки-рыбы, или, как их называют в Японии, фугу, выглядели несколько необычно: каплевидное, округлое тело, толстогубый рот. Зубы у них слитные и образуют как бы режущие пластины. Фугу относятся к отряду тетрадонтов. Представители этого семейства широко заселяют тропические воды. Мощные зубы позволяют им легко откусывать отростки коралловых колоний и разгрызать животных, имеющих твердые скелеты.

Мы встречали два вида собак-рыб. Одни были довольно крупные — около полуметра в длину. Туловище у них сверху зеленовато-серое, бока коричневые. Неторопливо плавали они около камней, срывая с их поверхности различных животных.

Своими повадками они напоминали черноморских зубарей. Около самого берега, над песчаными участками, встречались небольшие собаки-рыбы длиной всего около 10 сантиметров. Эти рыбы были очень красивы: на синеватом, словно светящемся жемчужным блеском фоне выделялись многочисленные пятна.

Плавали они над самым дном. Хвостовой плавник у них быстро колебался, словно вибрировал. Казалось, что сзади у рыбок работал маленький гребной винт. Несмотря на это, рыбы плавали очень медленно, и я как-то без труда поймал одну из них сачком.

Тотчас же рыба стала быстро раздуваться и, превратившись в шарик, перевернулась вверх животом. Было удивительно видеть этих тропических рыб рядом со стайками наваги — типичных рыб холодных вод. Когда я наблюдал за здешними рыбами, то невольно сравнивал их с рыбами далекого Черного моря.

Улавливалось большое сходство во внешнем виде и поведении многих из них, хотя они часто относятся к разным семействам, даже отрядам. Параллелей тут можно провести много: например, губаны в Черном море и терпуги — ленки — живут среди камней и водорослей.

Размеры и форма тела у них схожи, у обоих неторопливые движения. Оба вида откладывают икру среди водорослей, самцы охраняют кладку. Скорпены и волосатые бычки — затаивающиеся хищники. У тех и у других своеобразный внешний вид, скрывающий их среди подводных зарослей.

Горбыли и тихоокеанские ерши — жители подводных гротов и расщелин. И так далее… Очень интересна бородатая лисичка игловидная, живущая среди морского льна и саргассов. Ее тонкое, сильно удлиненное тело, так же как у морских игл, имеет граненую форму и покрыто костными щитками. Такое же вытянутое, трубкообразное рыльце. Эта рыба— плохой пловец: виляя маленьким хвостиком, она медленно, толчками передвигается в воде.

Чаще же она затаивается, стоя вертикально среди стеблей травы. Отличить в воде лисичку от морской иглы можно было только по несколько более утолщенному туловищу. Обе эти рыбы в Японском море живут в сходных условиях и внешне очень похожи друг на друга, хотя относятся к разным отрядам: лисичка — к окунеобразным, а игла — к пучкожаберным.

Толик часто приносил большое беспокойство рыбьему населению нашей бухты. Иногда он подманивал разрезанными ежами камбал, а потом пугал их, с интересом наблюдая, как они уплывали, волнообразно изгибая плоские тела.

Мне тоже нравилось наблюдать за этими рыбами, особенно когда они плавали в поисках добычи, медленно скользя над самым дном. Время от времени они останавливались и что-то поклевывали среди камней, иногда даже копались в грунте, поднимая облачко мути. Увидев меня в этот момент, они настораживались, приподнимая переднюю часть туловища. Вращая глазами, следили за каждым движением, поворачиваясь как будто вокруг невидимой оси. Потом медленно поднимали хвосты.

Еще мгновение — и, махнув хвостом, взлетали вверх, словно подброшенные пружиной. Но стоило предложить им лакомство, как они, преодолевая страх, осторожно подкрадывались, внимательно осмотрев меня, наклоняли головы и начинали аккуратно, не торопясь поклевывать угощение. Время от времени они затаивались, застывали неподвижно. Только вращались глаза, осматривая все вокруг.

Толику понравилось дразнить мохоголовых собачек. Он тихонько подплывал к одной из них и очень деликатно вставлял указательный палец в ее открытый рот, а затем прихватывал за толстую губу. Собачка начинала извиваться, стараясь освободиться, и Толик ее выпускал.

Оказавшись снова на дне, она словно в недоумении трясла головой и вибрировала плавниками, но вскоре успокаивалась. Но иногда после этого рыба заползала под камень или уплывала. И на этом все кончалось.

Толик — веселый парень, но я все больше стал опасаться, как бы он не разогнал всех рыб в нашей бухте, и направил его внимание на большого серого ерша, который жил в уютной пещерке. Этот отшельник подпускал нас вплотную, но коснуться его руками Толику не удавалось. Рыба не уплывала стремглав, а как бы нехотя, но довольно ловко увертывалась от него. Мне хотелось снять с ним интересный кадр.

Я просил Толика прикормить ерша мясом мидии. Толик ежедневно приносил угощение. Рыба поглядывала на него, словно принюхивалась, но не решалась взять его из рук. Ерш смотрел на угощение, вращая глазами, даже рот приоткрывал, но в самый последний момент удирал и скрывался в своей пещере. Потом снова выглядывал, осторожно выплывал, и все начиналось сначала.

Когда терпение Толика иссякало, он грозил ершу кулаком и поднимался на поверхность. Посиневший от холода, Толик возвращался на берег.

Последние дни сентября были солнечными и тихими. Но ночи уже стали прохладными, и вода в море заметно охлаждалась. И вот в эти дни в бухту началось рыбье нашествие: пошли на нерест косяки одноперого терпуга. Это довольно крупные рыбы, формой тела напоминающие пресноводных судаков. Сначала появились голубовато-серые самцы.

Вскоре показались и самки. Они были несколько крупнее самцов и другой окраски — золотистой с темными поперечными полосами. Плыли они поодиночке и небольшими группами. Самцы с ближайших участков бросались им наперерез. Круто развернувшись, они выгибались дугой и, трепеща всеми плавниками, застывали перед самками.

А затем, оставаясь в таком необычном положении, начинали медленно опускаться к своему участку, как бы приглашая самок за собой. Но те, казалось, невозмутимо плыли мимо. С каждым днем самок становилось все больше, и чаще возникали эти рыбьи игры. Самцы настойчиво завлекали самок. Вскоре мы уже видели их лежащими на дне, а недалеко от них виднелись кладки икры.

Ранними утрами, когда не было волнения, можно было наблюдать, как эти рыбы кормились, втягивая ртом поверхностную пленку воды, где скапливалось особенно много планктона. В такие моменты недалеко от берега возникало множество расходящихся по воде кружочков и раздавались тихие чмоканья. Мы с Сашей все чаще плавали к тому месту, где однажды видели осьминога, надеясь встретить там его снова.

Нам казалось, что с похолоданием воды и эти животные должны были появиться у берега. Но везде встречались только рыбы — большие и маленькие, красочные и незаметные, лежащие на дне и стремительно проносящиеся мимо нас, да стояли шеренгами пышно распустившиеся актинии метридиум и алые вазы асцидий. В голубой толще воды колыхались веера ламинарий, свисающих со скал…

И вот я снова в хорошо уже знакомой бухте. Меня устроили жить на гидрометеорологической станции. Был конец апреля. Недалеко от Острова, на материке, стояла солнечная погода, на деревьях распускалась листва. Здесь же, у моря, туман и морось.

Черные, голые ветви деревьев словно сочились влагой. На полянах — жухлая прошлогодняя трава, лишь кое-где пробивались тонкие зеленые стрелки молодой травки. И только буйно цвел багульник.

Яркие пятна его сиренево-розовых кустов, как гигантские хлопья цветной пены, резко выделялись на серых склонах сопок.

Еще заранее я договорился, что помогать мне будут Толик и Ивашов, поэтому для них я захватил дополнительный гидрокостюм.

На другой день после приезда я собрался в море. Собственно, плавать я долго не думал: надо было пройти необходимую акклиматизацию. Но все же решил проверить гидрокостюм и отрегулировать груз для ныряния. Температура воды была 5 градусов.

Я надел две пары шерстяного белья, свитер, влез в гидрокостюм и прямо напротив крыльца дома вошел в море. Постоял немного на дне — «обжался», как говорят подводники. Пошевелил руками, ногами, проверил перчатки. Все было в порядке: вода нигде не протекала. Холод же пробирал через все шерстяные одежки. Но терпимо.

Оттолкнувшись ото дна, тихо поплыл вперед. Внезапно на небольшой глубине заметил кучу тряпья, светлеющую между камнями. «Чья-то, наверное, старая рубаха, случайно попавшая в море», — подумал я.

Подплыл ближе и не поверил глазам: передо мной был осьминог! Что встречу его в бухте, я почти не сомневался, но, что это будет так просто, не мог себе представить. Подплыл к нему поближе.

Осьминог не шевелился. Окраска его была бледная. «Может, он мертвый?» — Осторожно дотронулся до него рукой. У осьминога слабо зашевелились щупальца.

Я мгновенно развернулся и направился к берегу — скорее за фотоаппаратом! Какая уж тут акклиматизация! Как был в гидрокостюме и ластах, ворвался в дом, вызвав переполох. Достал фотоаппарат, трясущимися руками вставил его в бокс.

Подсоединил лампу-вспышку. Затянул все винты — и бегом к морю. За мной по береговому обрыву спустились почти все сотрудники станции. Я поспешил в воду, а зрители расположились на высоких береговых камнях, пытаясь разглядеть осьминога сверху.

Он оказался на старом месте, будто ничего и не произошло. Распластался на дне, щупальца свернул аккуратными кольцами. Я сделал первые снимки. Яркая вспышка фотолампы животное не побеспокоила. Я поплыл вокруг него в поисках более подходящего ракурса.

Не делая резких движений, осторожно наводил фотоаппарат и раз за разом снимал. Кончился последний кадр, и я тут же устремился к берегу, а там побежал в дом перезаряжать фотоаппарат.

В голове билась одна мысль: «Хоть бы осьминог подождал!» А он и не думал убегать: лежал в той же позе.

Теперь я уже рассмотрел его внимательнее — тело животного как бы расплылось среди камней и потеряло свои формы. К тому же светлая его окраска сливалась с окружающим фоном. Надо было как-то расшевелить осьминога!

С берега мне бросили палку. Ею я начал подталкивать животное. Щупальца медленно заструились и раскинулись в стороны. Осьминог приподнялся, и туловище его округлилось. Можно было снимать. Но, как на грех, пленку заело. Пришлось вылезать на берег и открывать бокс.

А тем временем мои болельщики пришли в сильное волнение: осьминог вполз на вершину большого подводного камня. И теперь он был виден всем. Похоже, что он разглядывал нас из-под воды.

Я опять поплыл к осьминогу, который словно собрался мне позировать: уселся в пологую выемку камня, как в кресло, и засиял багровым цветом.

Подняв оба глаза на макушку головы, он спокойно посматривал на меня. Отличный кадр! И я кружился вокруг осьминога, щелкая фотоаппаратами до тех пор, пока он, побледнев, не спустился с камня и, выбрасывая вперед щупальца, не уполз в глубину.

Окруженный возбужденными свидетелями моих съемок, я поднимался к дому. Да и как тут было не удивляться: многие впервые видели живого осьминога! И никто раньше не предполагал, что эти животные могут быть совсем рядом, почти у крыльца дома.

Может быть, осьминог забрел сюда случайно? Но у меня уже зрела уверенность: раз есть один, то будут и другие! Если не здесь, так в соседних бухтах или у отдаленных от берега скал.

Рано утром я опять был в море. Осьминогов искать долго не пришлось: один лежал на краю отмели, а недалеко, под скалой, примостился другой. И снова я бегал от моря к дому и обратно — перезаряжал фотоаппарат.

Уже целый ряд снятых роликов выстроился в коробке, но остановиться я не мог — меня охватила «фотографическая лихорадка».

Силы уже были на пределе, но опять возникло беспокойство: вдруг не увижу больше осьминогов? Сделав над собой усилие, отогнал эту мысль: ясно, что осьминоги будут постоянно в этой бухте!

Осьминог изменил окраску в соответствии с окружающим фоном.

Я шел к дому, еле передвигая ноги: наплавался сверх всякой меры. Был бы я выдержаннее, не спеша снял бы одну или две пленки. А потом поплавал, пригляделся бы к осьминогам.

Подводные съемки — тяжелый труд, и начинать их надо постепенно, увеличивая с каждым днем нагрузки, чтобы дать возможность организму приспособиться к этой необычной работе. Но разве можно было удержаться, когда буквально под боком осьминоги!

Снять гидрокостюм уже не хватило сил, стянул только с головы шлем и опустился на лавку, приваливаясь к теплой стенке печки. Ивашов протянул мне кружку. Я прихлебывал горячий чай, и ко мне постепенно возвращались силы. Приятная истома разливалась по телу. Удовлетворение от того, что мои усилия не пропали даром и я на пути к успеху, тихой радостью наполняло сердце.

Дальнейшая действительность превзошла все мои ожидания: стоило заплыть в море, как обязательно встречались осьминоги. Меня поочередно сопровождали Толик и Ивашов. Гидрокостюм у них был слишком большого размера и не очень удобен для плавания.

Поэтому нырять они могли с большим трудом и чаще следили за мной с поверхности воды. На первых порах помощи от них особой не требовалось.

Но они переживали за меня: радовались моим успехам и огорчались неудачам, о чем громогласно оповещали. Я предупреждал их, что они могут напугать осьминогов. Но съемки для моих помощников были настолько интересны, что они не могли сдержать себя. И я махнул на это рукой, тем более что на шум осьминоги мало обращали внимания.

Что же привлекало в этой бухте осьминогов к самому берегу? Скорее всего причиной была корюшка. Здесь в этот период темными ночами проходил ее нерест. А за корюшкой устремлялись рыбы покрупнее: камбалы, бычки, терпуги. И вслед за рыбьими стаями приползали осьминоги.

В один из поздних вечеров, когда была подходящая погода для нереста корюшки — небо закрыто облаками, небольшая волна накатывалась на берег, мы вышли к морю.

Стаи корюшки были заметны по вспыхивающим, фосфоресцирующим следам — это светился потревоженный рыбами планктон. Вскоре поток корюшки приблизился к берегу.

Мы стояли без движения, вслушиваясь в шелестящий рокот набегающей волны. Она растекалась по пляжу и с белой пеной откатывалась обратно в море, после чего было слышно характерное трепыхание рыбы у наших ног.

Стоило включить фонарик, как в его свете мы видели на песке трепещущую серебристую полосу нерестящейся рыбы. Следующая волна омывала этот живой покров. Но спустя короткое время кромку берега снова покрывала серебристая пелена. И так раз за разом, всю ночь до рассвета.

Живые волны набегали на берег, чтобы здесь в этом трепетном движении оставить будущую жизнь. Мы забыли о времени, всматриваясь в эту реку жизни. Ее поток зачаровывал своим неотвратимым движением и красотой мерцающих зеленым светом россыпей трепещущейся рыбы.

Утром на песке пляжа было много вынесенных и оставленных волной ослабевших рыбок. С криком их подхватывали чайки. Под водой же, на дне, лежали раздувшиеся, похожие на жаб большие бычки, на камнях примостились сытые терпуги, скопились морские звезды. А к полудню мертвых или ослабевших рыбок уже не было видно: все подобрали эти прожорливые хищники. Наверное, от них не отставали и осьминоги.

Первая задача у меня была вроде бы простая: сфотографировать осьминога так, чтобы на снимке хорошо различались туловище, голова и щупальца. Но сделать это оказалось не так уж просто: встречавшиеся на открытых местах осьминоги в большинстве случаев лежали на дне как бесформенная масса.

Только расшевелишь очередного натурщика, как он снова принимал прежнюю позу или уползал и скрывался среди камней.

И чертыхаясь, плывешь к другому. Из-за одного кадра приходилось нырять десятки раз. Нужно было проявить большую осторожность и ловкость, чтобы заставить осьминога принять нужную позу. Съемки этого сюжета заняли несколько дней.

Постепенно лихорадка фотоохоты прошла, и я начал внимательно присматриваться к осьминогам, к их поведению. Необходимо было вникнуть в жизнь этих животных, чтобы суметь отобразить ее на фотографиях.

После каждого заплыва тщательно анализировал виденное, стараясь отметить наиболее характерные черты поведения осьминогов. И в своем воображении набрасывал схемы будущих фотографий. Я составлял их перечень, а некоторые из них даже представлял в рисунках. Но все чаще я думал о возможности систематических наблюдений.

Для этого нужен был опытный помощник, так как некоторые работы надо было проводить только вдвоем, и к тому же с аквалангами. Помог случай: по заданию Института биологии моря Дальневосточного научного центра Академии наук я должен был сделать подводные снимки некоторых морских животных, и в помощь мне направили сотрудника института Владимира Ильина — биолога и опытного подводника.

Нас снабдили необходимым снаряжением. Программа наша была такова: установить возможность систематических наблюдений за жизнью осьминогов непосредственно в море, проверить вероятность нападения осьминогов на человека, измерить усилия отдельных присосок и оценить силу крупного осьминога, определить количество осьминогов, находящихся в непосредственной близости от берега, проследить за их поведением и взаимоотношениями между собой.

И мы развернули наши работы.