Рубрика: На кромке океана

Керчаки спокойные, малоподвижные рыбы. Этим я иногда пользовался при фотографировании: осторожно поворачивал их, придавая нужное положение, чтобы обеспечить равномерное освещение лампой-вспышкой.

Однажды среди водорослей я заметил странное ромбовидное тело, оканчивавшееся с противоположных концов рыбьими хвостами.

Каково же было мое удивление, когда, присмотревшись, я разглядел керчака, заглатывающего почти такой же величины камбалу! Должно быть, рот и глотка у этих рыб растягиваются как резиновые!

Я поспешил заснять эту необычную сцену. Сверкнула лампа-вспышка, и керчак от испуга выпустил свою жертву. Обе рыбы бросились в разные стороны. Камбала опустилась недалеко от меня на дно и, широко раскрывая жаберные крышки, в испуге вращала красными бусинками глаз. Керчак же снова затаился среди водорослей.

В толще воды иногда появлялись стайки серебристых сигов. Они плавали около камней и над водорослями. У них такие же размеры и продолговатое тело, как у кефали остроноса. Такие же плавные, грациозные движения.

Заплывала в пролив и треска. Вот никогда бы не подумал, что эта рыба может так живописно выглядеть под водой! Коричневые, зеленоватые и золотистые пятна создают на ее теле затейливые, красивые узоры. С особой осторожностью подбирался я каждый раз к треске, чтобы сделать снимок. Но все было напрасно — уж очень осторожна эта рыба.

Видимо, я напоминал ей тюленя, который охотится за ней.

Извиваясь, скользили по дну маслюки, пестренькие рыбки, похожие на небольших змеек. Они относятся к подотряду собачковидных. Длинные, гибкие тела позволяют им хорошо скрываться среди камней и водорослей.

Маслюки интересны тем, что являют собой довольно редкий среди рыб пример, когда оба родителя проявляют заботу о потомстве: в течение некоторого времени самец и самка совместно охраняют икру, отложенную в каменных щелях или в пустых раковинах двустворчатых моллюсков.

Наблюдая за рыбами, я часто выплывал из пролива в сторону широкого залива. По мере удаления рыбы встречались все реже и реже.

И вот я уже оказывался над песчаной отмелью, на которой темнели отдельные камни. С них свисали и извивались по дну широкие и длинные, с волнистыми краями ленты морской капусты — ламинарии.

Течение слабо их колыхало, и казалось, что на отмели паслись стада неведомых животных с гребенчатыми коричневыми спинами. Здесь встречались, и то редко, керчаки, да под лентами ламинарий изредка отдыхали сытые зубатки.

А в толще воды не было видно ни одной рыбешки, лишь плыли необычно крупные медузы аурелии. Часто они были красивой бледно-розовой окраски.

Глубина постепенно возрастала, и дно как бы растворялось в зеленовато-коричневой дымке. Все мрачнело кругом, и я поворачивал к берегу.

Нарастание прилива чувствовалось по усиливающемуся течению, которое начинало сносить меня в сторону залива, глубоко вдающегося в сушу. Это было сигналом, что пора прекращать плавание. Я поворачивал к мысу.

Проплыв немного в его сторону, попадал в поток воды, устремленный в пролив. Сначала течение было небольшое, но по мере приближения к проливу скорость его увеличивалась.

В самом проливе можно было не работать ластами — течение подхватывало меня.

Подо мной все стремительнее проносилось дно. Мелькали кусты фукусов, вытянувшиеся по течению длинные шнуры водоросли хорды, звезды, зубатки, прижавшиеся к камням.

Если прилив был в разгаре, то нечего было и думать о том, чтобы плыть против потока.

В такие моменты течение несло меня через весь пролив. В самом узком месте, на пороге, надо было остерегаться колючих щеток мидий и выступов камней, чтобы не порвать гидрокостюм.

А дальше путь шел по зарослям водорослей и сплошному ковру из небольших раковин мидий, лежащих прямо на дне.

Затем поток врывался в губу и замирал на широком ее пространстве. И я плыл по тихой глади воды к узенькой полоске песка, за которой сразу поднимались ели.

Здесь меня встречал сын, и мы шли вдоль опушки леса к мысу, где на поляне в окружении серых валунов желтела наша палатка.

Скорость движения ризостомы в сравнении с аурелией бывает довольно большой. Этому способствует вытянутая, обтекаемая форма тела. Мне как-то встретился очень красивый экземпляр этой медузы: нежного лилового цвета с яркой голубой полосой по краю купола. Но, к сожалению, пленка в фотоаппарате уже кончилась.

Поэтому я решил, осторожно придерживая руками за купол, отбуксировать ее к берегу, оставить в тихом заливчике и быстро перезарядить фотоаппарат. Но не успел я выйти на сушу, как медуза развернулась куполом от берега и устремилась в море. Догнал я медузу уже метрах в пятидесяти от берега.

Сквозь купол медузы аурелии можно видеть просвечивающиеся подковообразные красноватые половые железы, которые располагаются в карманах желудка. Медузы — раздельнополые животные. Самку и самца аурелии различить нетрудно: у самки ротовые лопасти гораздо больше по величине и снабжены особыми выемками — карманчиками.

Созревающие яйца, выходя из внутренней полости через ротовое отверстие, задерживаются в этих карманчиках, где происходит их развитие до стадии плавающей личинки — планулы.

Со временем она покидает материнский организм и после периода свободной жизни в толще воды опускается на дно, прикрепляется к нему и дает начало маленькому полипу, сидящему неподвижно на тонкой ножке.

Полип растет и через некоторое время начинает делиться кольцевыми перетяжками на ряд дисков. Постепенно диски один за другим отделяются от полипа и превращаются в личиночную медузку эфиру. С течением времени эфира приобретает строение взрослого животного. Такое чередование периодов подвижной и неподвижной жизни широко распространено среди беспозвоночных животных.

Когда видишь бесчисленные стаи медуз, невольно удивляешься щедрости природы. Особенно это касается аурелии. По подсчетам ученых, суммарная масса этих медуз в Черном море может превышать десятки миллионов тонн. Нетрудно представить, сколько питательных веществ потребляет такая масса животных.

И в периоды массового размножения они могут быть серьезными конкурентами планктоноядных рыб.

Потребляя мельчайшие организмы, медузы в то же время поедаются другими животными, и в первую очередь рыбами.

Часто можно было видеть, как с удовольствием лакомились аурелией карасики, смариды и морские ласточки. Если волна прибивала медузу к прибрежным камням, то к ней тотчас же спешили морские собачки.

Как-то в августе я увидел рядом с ризостомой маленьких ставридок. Рыбки плыли стайкой впереди и сбоку медузы, держась у самого купола. Я сделал резкое движение, и стайка юркнула под купол и, сбившись в тесную группу, замерла. Здесь рыбки чувствовали себя в безопасности. Но вот все успокоилось, и стайка снова поплыла, сопровождая медузу и напоминая выводок цыплят с курицей-наседкой.

Чтобы проследить за поведением ставридок, я вновь вспугнул стайку. Когда рыбки спрятались, осторожно вывернул купол медузы и выгнал их из-под него.

Рыбки отплыли в сторону и заметались в панике. Вид у них был такой неприкаянный и беззащитный, что я пожалел о своем поступке. Но вдруг рыбки все разом повернули и бросились вдаль: там показался силуэт другой ризостомы, тоже в сопровождении ставридок. Через несколько секунд стайки перемешались между собой.

Можно предположить, что какой-то период своей жизни большинство ставридок проводит под охраной медузы ризостомы. Надо было смениться бесчисленным поколениям рыб, чтобы у них выработалась невосприимчивость к яду медузы и способность жить рядом с ней. Рыбы теперь имеют явную выгоду.

Но что же дает их присутствие медузе? Тут ответить трудно: с одной стороны, рыбки могут уничтожать небольших рачков, которые паразитируют на медузах, а с другой — они и сами иногда не прочь полакомиться кусочками тела медузы. Немалую роль в жизни моря играют черви. Многих из них увидеть бывает очень трудно.

На причалах и крутых скалах всегда можно видеть рыболовов-любителей. Заветное их желание — поймать крупную кефаль, особенно лобана. Иногда это сбывается: кефаль изредка клюет на морского червя нереиса. Этих червей много в илистых лиманах северной части Черного моря. В Гурзуфе же рыбки находят их под камнями в бухте, где причаливают катера.

Движимый любопытством, я однажды тоже отправился на поиски морских червей. Перевернув у самого берега десяток камней, среди черного ила я нашел два нереиса. Они были длиной 5—6 сантиметров, зеленовато-коричневого цвета, с пучками тонких щетинок вдоль тела. Ничего примечательного на первый взгляд в них не было. Тем не менее в научном мире об этих животных в свое время велись страстные споры.

Дело в том, что нереисы играют немаловажную роль в питании осетровых рыб. В Каспийском море нереисов раньше не было.

Поэтому было принято решение переселить нереисов из Азовского моря в Каспийское.

Но прежде надо было установить, что в новых условиях нереисы будут жить, давать потомство и не станут конкурировать с местными видами животных, что вместе с ними не будут занесены опасные паразиты и что каспийские рыбы будут охотно поедать этих червей.

Мои опасения, что сыну будет скучно изо дня в день находиться на одном месте, без сверстников и товарищей, вскоре исчезли окончательно.

Скучать ему просто было некогда: во-первых, на него легла главная хозяйственная забота — готовить обед и ужин.

И хотя этим он еще никогда не занимался, но искусство сварить суп из концентратов и кашу освоил быстро.

Одновременно ему приходилось следить за мной, чтобы в случае необходимости оказать посильную помощь. Плот был всегда наготове.

Закончив приготовления пищи и дождавшись моего прихода, он спешил на плот — это было второе главное его дело.

Были у него и другие развлечения. К самому мысу, где стояла палатка, подплывали утки со своими выводками.

Трепеща крыльями, часто над нашими головами зависали крачки — маленькие чайки с раздвоенным, как у ласточки, хвостом.

Повернув набок головой, они с любопытством рассматривали нас. Кружились и кричали неизменные чайки.

По берегу губы тянулся узкий пляж, и в солнечные, тихие дни можно было загорать, лежа на чистейшем, бархатистом песке.

Стоило углубиться в лес, как мы попадали в иной мир.

Между отдельными валунами мягкими коврами лежали мхи. Под старыми елями залегал зеленый таинственный сумрак.

С их ветвей свисали серые пряди лишайников. С шумом взлетали из-под самых ног тетерева.

Расступаясь, ели открывали полянки, обрамленные березками.

На темно-зеленом покрове полянок светились янтарным цветом россыпи ягоды морошки. Но долго в лесу оставаться было нельзя: лес буквально звенел от комаров и над нами тотчас же собиралось их серое облачко.

Нарвав ягод, мы бежали к берегу — только здесь можно было перевести дух от комариного бедствия.

К концу июля комаров заметно поубавилось, и ходить в лес можно было уже спокойнее. Это было ко времени — поспела черника. Такого обилия я не встречал больше нигде: сизые крупные ягоды сплошь покрывали высокие кустики.

Дни большей частью стояли солнечные, затяжных дождей не было, и черника налилась сладким соком. Нам не приходилось долго ходить, чтобы насобирать ягод.  Достаточно было устроиться около большой кочки — и ешь ягоды вволю!

Мы быстро наедались, а вблизи, казалось, ягод и не убавилось. Да и кому было собирать чернику? Селения по берегу моря отстоят одно от другого на десятки километров.

Жители в это время почти круглые сутки заняты нелегкой морской работой.

А потом пошли грибы. Первое время мы азартно их искали: тугие темно-красные шляпки подосиновиков лезли из-под кустиков черники или из-под серебристого ягеля на полянах.

Но азарт вскоре прошел — грибов становилось все больше и больше.

Когда они нужны были нам для обеда, достаточно было пройтись вокруг палатки.

Изредка такая, уже ставшая привычной, жизнь прерывалась: с севера задувал холодный ветер, и горизонт затягивался сплошной пеленой дождя.

Море темнело и покрывалось белыми барашками.

Глухо шумели ели, стряхивая струйки воды. Но ненастье длилось недолго, и в разрывах туч снова начинало голубеть небо.

Вечерами море становилось серым. В такое время иногда доносилось ритмичное постукивание мотора, и из-за соседнего острова выплывали шлюпы — доры. Борта их едва виднелись из-под большущих черных копен сухих водорослей — фукусов и ламинарий.

В объемистых сетчатых мешках везли и анфельцию — еще более ценную водоросль. Собирают водоросли по берегам. Сгребают, сушат и копнят, как сено. В деревне сухие водоросли прессуют и отправляют на комбинат для переработки.

После завершения больших экспериментальных исследований в 1939—1941 годах было перевезено и выпущено в Каспийское море более 60 тысяч червей. Уже через три года в желудках осетров, выловленных в Северном Каспии, были обнаружены в большом количестве черви нереисы. В настоящее время нереисы занимают по запасам третье место в составе донных животных Северного Каспия и масса их там составляет несколько сот тысяч тонн. Для нереисов наиболее подходящим является илистый грунт, богатый растительными остатками. А это очень важно, так как такие грунты слабо заселены животными…

На свободных от водорослей каменных поверхностях мне встречались белые изогнутые трубочки, на концах которых алели венчики тонких щупалец. Стоило приблизить к ним руку, как щупальца мгновенно втягивались внутрь трубочек. Но через некоторое время из трубочек показывались тугие бутончики, которые медленно раскрывались, и вновь расцветали подводные цветы, раскинув в стороны лепестки-щупальца. Это серпулиды, которые, так же как и нереисы, относятся к многощетинковым червям.

Тело серпулид находится внутри твердых трубочек, которые служат им надежным укрытием. Трубочки крепко прирастают к твердой поверхности. Образуются они из секрета особых, так называемых прядильных желез, которые расположены на поверхности тела животного. Щупальцевидные отростки, венчающие переднюю часть тела червя, выполняют несколько функций: это органы дыхания, осязания и своеобразный ловчий аппарат. Они сплошь покрыты мелкими ресничками, при ритмичном колебании которых создается необходимый ток воды, несущий ко рту животного пищу.

Самого большого краба в заливчике у скалы Султанки я обнаружил случайно: заметив сквозь водоросли красноватую полоску, я осторожно раздвинул слоевища цистозиры, и передо мной широко раскрылись темно-фиолетовые зубья клешни.

Краб тотчас же попятился от меня, словно задвинулся в глубокую выемку на каменной поверхности, после чего выставил перед собой клешню. Из-за нее он настороженно поглядывал, вращая стебельчатыми глазами, похожими на маленькие перископы. В своем убежище краб был в полной безопасности. Судя по большой клешне и широкому панцирю, величиной с чайное блюдце, это был один из самых крупных каменных крабов, встреченных мной под водой. Известковый налет на его спине придавал ему старческий вид. Как только ему удалось здесь уберечься от подводных пловцов? Видимо, этого старика не раз спасала выемка, уходящая глубоко внутрь скалы. Я протянул к нему руку, и краб отодвинулся в темноту убежища.

В глубине его виднелась только одна правая клешня. Примерно через час я снова приплыл к убежищу краба: он по-прежнему сидел, прикрывшись клешней. Надо было применять уже испытанное средство: я разбил раковину мидии и положил недалеко от краба мясо моллюска. Тотчас же клешни вздрогнули, зашевелились. Вот снаружи показались ножки, и, словно подтягиваясь на них, он осторожно вылез из убежища. Затем боком стал продвигаться к приманке. Челюсти животного периодически раздвигались в стороны, открывая вертикальную ротовую щель.

Подобравшись к мидии, краб прихватил моллюска клешней и устремился обратно в свое убежище. Каждый раз, плавая возле убежища краба, я старался навестить Старика — так я назвал большого краба. Иногда его можно было видеть затаившимся в засаде: привстав на ножках, он воздевал кверху раскрытые клешни и замирал неподвижно, поглядывая на вьющихся невдалеке зеленушек. В такой позе он мог стоять долго. Рыбы изредка приближались к нему, и Старик, подпрыгнув, смыкал клешни, словно хлопал в ладоши. Может быть, ему когда-нибудь и удавалось таким приемом поймать добычу, но при мне все его попытки были напрасны — рыбы без особого труда увертывались от мощных клешней.

Ближе к вечеру Старик располагался на широком выступе скалы. Здесь он не спеша копался у основания водорослей, выискивая корм. Когда попадалось что-то вкусное, клешни его начинали двигаться быстрее. Старик подносил их поочередно ко рту, и тогда он напоминал мальчишку, склонившегося над банкой с вареньем.

Потом краб, припадая на одну сторону, шествовал по камню, выставив перед собой клешни. Челюсти его двигались, и казалось, что он бормотал сварливым и раздраженным голосом. Тут я и подплывал к нему. Бежать к убежищу было поздно, и Старик занимал оборонительную позу: прижимался спиной к каменной поверхности или пучку водорослей и разводил во всю ширину клешни с раскрытыми зубьями. Весь вид его словно говорил: «Попробуй только тронь меня!»

Стоило протянуть к нему руку, как он резко взмахивал клешнями. Иногда при этом краб терял равновесие и опрокидывался на спину, перебирал ножками, но тотчас же вскакивал и вновь принимал угрожающую позу. Намерения же у меня были самые мирные: я протягивал Старику мидию, и он тут же успокаивался. Резко выбросив клешни, он хватал створку раковины. А затем, держа ее одной клешней, другой начинал выщипывать мясо и торопливо запихивать его в рот. Я осторожно начинал тянуть створку к себе. Но отнять ее у краба было уже невозможно — так крепко он держался за нее клешней. Упираясь ножками, краб изо всех сил старался удержаться на месте. Стоило отпустить створку, как он тут же пятился и скрывался в укромном месте. Несмотря на то что я каждый раз подносил крабу угощение, доверия ко мне у него все-таки не возникало: при неосторожном моем движении он старался ухватить меня за пальцы.

Правда, глубоко затаиваться в своей норе перестал и обычно сидел поблизости от входа, зорко поглядывая в мою сторону. Я даже стал опасаться, как бы такая успокоенность не стоила ему жизни — ведь кроме меня в этом месте появлялись и другие пловцы. Но Старик был умудрен жизненным опытом, и его чуткая настороженность избавляла от роковых обстоятельств. Каменные крабы — самые крупные в Черном море. Туловище у них красноватого или бурого цвета. Клешни оранжево-фиолетовые. Они — грозное оружие. После поездки на Черное море у меня долго еще бывают видны на руках ссадины и порезы, полученные при неосторожном обращении с некоторыми представителями этих крабов при фотографировании.

Самая крупная беломорская водоросль — ламинария сахаристая. Слоевище у нее в виде длинной листовидной пластины с коротким черенком, который имеет корнеподобные выросты — ризоиды. Ими ламинария крепко держится за каменистую поверхность, цепляясь за углубления и трещины. Некоторые из этих водорослей имеют длину около 5 метров.

У анфельции сильно ветвящиеся слоевища. Они придают этой водоросли вид невысоких темно-пурпурных кустиков, которые часто образуют на дне сплошной ковер.

Время от времени, ближе к вечеру, нас навещал Федя — он привозил хлеб и газеты. Иногда Федя угощал нас вкусными рыбниками — пирогами с запеченной рыбой, а если он еще захватывал пироги с черникой, то тогда мы подолгу сидели у костра и пили чай. В такие моменты я расспрашивал Федю о море.

Несмотря на молодость, он знал много. Это понятно: как и все здесь, он с малолетства ловит рыбу, собирает водоросли.

Федя рассказывал нам о касатках, белухах, тюленях, о беломорской сельди, о ловле сигов и наваги. Но все эти рассказы так или иначе касались промысла.

На вопросы о некоторых интересных моллюсках, крабах и креветках, которые, безусловно, должны здесь водиться, только пожимал плечами:

— Встречались иногда в водорослях какие-то паучки и козявки, а как они называются, я не знаю! Крабы, правда, среди них были — вот такие! — Федя показал пальцами небольшое колечко.

Только об одном беспозвоночном животном Федя поведал подробно — это о черве пескожиле. С ними он часто имел дело. Пескожилы используются как наживка, и на них хорошо ловится рыба. От него я узнал, что норка пескожила имеет вход и выход. И стало ясно, почему мне до сих пор не удавалось достать пескожила.

Еще он упомянул о каких-то «огурцах» и «помидорах». Такое одностороннее познание моря удивляло, но потом я убедился, что море кормит его и все, что связано с добычей, он знает до тонкостей. Все остальное выпадает из круга его интересов.

— Федя, а что это за морские «огурцы» и «помидоры»? — пытался я все же расспросить его.

— «Огурец» немного вытянутый, плотный и скользкий. А «помидор» — красный и круглый. Внутрь же их не заглядывал!

— Где же ты их видел?

— «Помидоры» иногда в сети попадаются, а «огурцы»

Мы нашли на затонувшем бревне, когда подцепили и подняли его со дна якорем-кошкой. Их много было — прямо со всех сторон облепили бревно. Вот такие они! — И Федя нарисовал палочкой на песке широкий конус. Я терялся в догадках.

Мои рассказы о зубатках не удивили Федю: — Все верно — такие уж они у нас свирепые! Бывает, веслом заденешь зубатку на дне, так она вцепится в него и не отпускает. Вытягиваешь ее тогда из воды на весле и бросаешь прямо в лодку.

Потом все старается за что-нибудь ухватиться зубами. Волк, а не рыба. Однажды я обнаружил маленькую зубатку на дне: она скрывалась недалеко от большой зубатки в расщелине под камнем.

Рыба с любопытством и без страха рассматривала меня. Видимо, надежное укрытие вселяло в нее определенную уверенность в своей безопасности.

Я разбил несколько раковин мидий и предложил рыбе мясо моллюсков. И зубатка тотчас же выплыла из расщелины, подобрала все до последней крошки, а потом долго кружилась около камня. Пришлось мне отправляться за второй порцией мидий.

Покормил я и большую зубатку. Серая же по-прежнему не обращала внимания на раковины. И только когда я предложил ей очищенное от створок мясо моллюсков, повела себя снисходительнее: скосила глаз на угощение и, наклонив голову, не спеша втянула его в рот. А потом снова застыла у камня.

Ее поза выражала сосредоточенное раздумье.

Для маленькой зубатки я стал собирать червей пескожилов — это лакомство для рыб. Но оно им редко достается — очень глубоко черви зарываются в песок.

Мы выкапывали их в отлив, когда обнажались конусовидные холмики выбросов. Черви пескожилы живут в очень глубоких норках. Длина их достигает 10—15 сантиметров. Тело их красноватое.

По внешнему виду пескожилы очень похожи на дождевых червей, хотя относятся к классу многощетинковых червей. Различные виды их широко заселяют дно морей и океанов.

Одни из них живут в норках, другие — в домиках-трубках, как, например, серпулиды, а третьи не имеют ни того ни другого. К ним относятся нереисы. Встречал я их и в Белом море.

На подводных скалах каменные крабы часто облюбовывают различные убежища: трещины и глубокие выемки. В них они чувствуют себя в безопасности. Если попытаться, ухватившись за клешню, вытащить краба из его укрытия, то убеждаешься в большой силе этого животного. Если он достаточно крупный, то приходится приложить много сил, чтобы извлечь его из укрытия. В этот момент надо быть очень осторожным: второй клешней краб может ловко схватить за пальцы.

Но не надо трясти рукой и отрывать краба от нее: он только сильнее сожмет зубья клешни. Как бы больно ни было, необходимо отпустить его и немного подождать, пока он сам не разожмет клешню. Лучше же, конечно, совсем не трогать краба, учитывая, что он является своеобразным украшением морского дна.

Я даже назвал бы его символом подводного мира Черного моря. Вместе с медузой ризостомой и кефалью он придает неповторимый колорит местным подводным пейзажам. А главное, крабы приносят большую пользу, очищая морское дно от больных и мертвых животных и различных отбросов.

Совсем уж недопустимо отлавливать самок каменного краба, вынашивающих икру. Их можно сразу узнать: комочки икринок оттопыривают широкий хвост, прижатый к нижней поверхности туловища. К сожалению, каменных крабов становится все меньше. Недавно я снова побывал в Гурзуфе.

И сколько ни плавал у скалы Султанки, так и не заметил ни одного краба. Только в конце октября, когда закончился купальный сезон, я увидел первых каменных крабов. Они скрывались от ныряльщиков где-то глубоко и только теперь приблизились к берегу.

Летом у берегов Черного моря можно познакомиться с крабами, даже не погружаясь в его воды: на береговых камнях, у самой воды, часто видны небольшие темного цвета крабы с гладким четырехугольным панцирем, разрисованным тонкими волнистыми узорами.

Это пахиграпсусы, или мраморные крабы, названные так за окраску. Не спеша переходят они с камня на камень, собирая корм. Если сделать небольшое движение в их сторону, крабов словно сдувает ветром. Мгновенно бросаются они вниз, в воду или в расщелины между камнями.

Скользнув в узкую щель, краб замирает в ее глубине. Не пытайтесь дотянуться до него пальцами, вряд ли удастся хотя бы дотронуться — краб уйдет еще глубже. Под водой мраморные крабы не так пугливы. Можно спокойно наблюдать с близкого расстояния, как они кормятся, перебирая слоевища небольших водорослей и запуская клешни в трещины и углубления на камнях.

Потревоженные, они, так же как и каменные крабы, выставляют раскрытые маленькие клешни. Но все же стараются побыстрее юркнуть в какую-нибудь щель.

У основания каждой конечности краба находится так называемая плоскость разлома, обладающая наименьшей прочностью. Здесь и происходит разрыв рефлекторным сокращением мышц. Место отрыва тут же затягивается тонкой пленкой. Как и многие другие беспозвоночные, крабы обладают большой способностью к восстановлению утраченных частей тела (регенерации).

Процесс восстановления протекает как бы ступеньками в результате нескольких линек, в периоды которых происходит рост краба. Его жесткий хитиновый панцирь не способен к какому-либо росту. Поэтому краб время от времени сбрасывает свой покров. Под старым панцирем образуется новый, мягкий, собранный в складки.

В момент линьки панцирь лопается в задней части, верхнее покрытие приподнимается наподобие крышки, и краб выползает из своей оболочки, словно из футляра. Складки нового панциря постепенно расправляются. Пока он не отвердеет, краб очень уязвим и поэтому старается скрываться в самых укромных местах.

Иногда замечаешь рядом двух одинаковых по размеру и внешнему виду крабов. Но один из них темный, другой — светлый. Только по отсутствию движений догадываешься, что темный — это пустой панцирь. Ну а светлого уже нет! Он скрылся под ближайшим камнем.

После линьки в течение нескольких дней краб быстро растет, потребляя большое количество воды. Тело увеличивается в размерах, становится рыхлым, водянистым. Как только новый панцирь отвердеет, рост прекращается и начинается укрепление внутренних тканей. Линьки у молодых крабов происходят часто, затем все реже и реже, а у старых животных могут вообще прекращаться.

Хитиновый панцирь является наружным скелетом и своего рода броней животного. Края его прикрывают жабры, поэтому на воздухе в течение длительного времени они остаются влажными. Это и позволяет мраморным крабам подолгу находиться на береговых камнях. В отличие от мраморных крабов ксанто никогда не покидают воды.

За это их еще называют водолюбами. Под камнями у берега всегда много этих маленьких крабов с непропорционально большими клешнями и короткими ножками. Стоит положить у берега мертвую рыбу, как вскоре она будет окружена водолюбами. Уцепившись клешнями за рыбу, они стараются затащить ее поглубже в камни, чтобы здесь, в тиши и спокойствии, насладиться этим лакомством.

 

Так, однажды, плавая над мелководной частью пролива, я заметил странный клубок, катившийся по дну. Вот он оказался рядом.

Переливаясь изумрудным и оранжевым цветами, он закружился прямо подо мной. Затем зацепился за раковины мидий, расправился, и передо мной оказался червь нереис.

Он очень похож на черноморского собрата, только был гораздо крупнее и несравненно красивее. Длина его доходила до 25 сантиметров.

Пока я наводил фотоаппарат и снимал нереиса, к нему устремился крупный бычок.

Пришлось мне прикрывать нереиса руками, иначе он был бы проглочен. В возбуждении рыба тыкалась носом в мои ладони. И пока я отгонял ее, откуда-то сбоку выскочил еще один бычок и ухватил нереиса за конец тела.

Откусив кончик, он юркнул в водоросли, а нереис, подхваченный течением, поплыл дальше. Но путешествие его, по всей вероятности, окончилось печально — уж слишком это лакомая добыча для рыб.

На самом мелководье под порогом можно было встретить и других интересных беспозвоночных животных: медленно ползали по песку брюхоногие моллюски букцинумы, или трубачи.

На камнях лепились небольшие панцирные моллюски хитоны, тело которых покрыто прочными пластинками.

Пластинки панциря сохраняют относительно друг друга подвижность. Стоило оторвать хитона от поверхности камня, как он тотчас же сворачивался и пластинки со всех сторон прикрывали тело животного.

Передо мной оказывался твердый комочек, похожий на скатанный водой камушек.

Хитоны расцвечены бордовыми и желтыми пятнами, но встречались и нежно-зеленой окраски.

Иногда я проводил рукой по песку, и тогда из него выскакивали потревоженные креветки. Отплыв в сторону, они опускались на дно и, перебирая ножками и двигая лопатообразным хвостом, вновь закапывались в песок.

Изредка встречались раки-отшельники в раковинах моллюска букцинума. Они очень напоминали черноморских отшельников, но были гораздо крупнее.

Медленно переступали они ярко-красными ножками с оранжевыми полосками. Подняв из-под края раковины стебельчатые глазки, раки безбоязненно поглядывали на окружающий мир. И только когда я брал их в руки, скрывались в раковинах.

Как-то меня привлекли причудливые комки желтоватого и зеленого цвета на слоевищах водорослей. Иногда эти комки были довольно крупные — с кулак величиной. Они полностью охватывали основание водорослей, и тогда казалось, что водоросли прорастали из этих неправильной формы образований.

На комках виднелись конусовидные выросты с круглыми отверстиями. Это были губки. В Черном море тоже есть губки, но там я встречал их чаще всего в виде тонких бледноокрашенных неровных пленок на камнях и раковинах мидий. На слоевищах цистозиры они были в виде незаметных комочков.

Губки издают резкий запах.

Кроме того, многие из них имеют неприятный для других животных вкус и даже содержат в своем теле яд. Все это в сочетании с особенностями скелета делает их совершенно несъедобными для крупных животных. Поэтому многие мелкие животные находят среди губок надежные убежища.

Во внутренних полостях губок часто скрываются различные черви, моллюски, раки, образуя иногда многочисленные сообщества.

Бывали случаи, когда в крупной губке находили сотни десятиногих раков альфеусов. Некоторые рыбы откладывают икру в углублениях на поверхности и внутренних полостях губок…

Там, где глубина превышала 5—6 метров, на камнях виднелись кувшинчики белого и красного цвета — это были асцидии.

Здесь я впервые увидел этих животных. В верхней части тела асцидии есть два отростка-сифона.

Через них она непрерывно, словно маленький насос, прокачивает воду, получая таким образом кислород и пищу.

Внешне у асцидии не было заметно каких-либо признаков движения. Но стоило их задеть или хотя бы поколебать вблизи воду, как они тотчас же закрывали сифоны и начинали медленно сжиматься, словно мячики, из которых выходит воздух.

Изредка на песчаных отмелях, поросших травой зостерой, встречались травяные крабы. Они немного меньше каменных. Клешни у них не такие мощные, и окрашены эти крабы в зеленовато-коричневые тона. Очень интересны крабы плавунцы. Их также можно видеть на песчаных отмелях. Последняя пара ножек у них похожа на широкие и плоские веслица.

Загребая этими веслицами, крабы хорошо плавают в толще воды. В случае опасности этими же ножками, как лопаточками, крабы быстро разрывают песок и закапываются в него, мгновенно исчезая под его поверхностью.

Крабы не безмолвные существа. Они тоже издают характерные звуки.

Эти воинственные животные часто вступают между собой в драки.

Но перед тем как вступить в единоборство, поднимают большие клешни и издают щелчки. Если эти сигналы угрозы не останавливают противника, то в ход идут клешни.

Побежденный бежит, оставляя иногда на поле боя клешню и часть своих ножек.

Крабы имеют пять пар так называемых ходильных ножек (включая и клешни). По данному признаку отряд ракообразных, к которому относятся крабы, получил наименование десятиногих раков.

Ножки выполняют различные функции.

Например, три пары передних ножек, находящихся у рта, в процессе эволюции превратились в своеобразные ногочелюсти, захватывающие и разламывающие пищу.

В хвостовой части туловища расположены брюшные ножки. У одних раков они служат для плавания, у других — для прикрепления к ним икры и вышедшей из нее молоди.

В Черном море из десятиногих раков еще широко распространены раки-отшельники и креветки.

Раки-отшельники живут в пустых раковинах брюхоногих моллюсков, куда они прячут свою мягкую, лишенную защитного покрова хвостовую часть туловища.

До недавнего времени они занимали раковины моллюсков гиббулы и нассы.

Но вот в 40-х годах нашего века в Черное море суда из Японского моря случайно завезли довольно крупный моллюск рапана, и здесь он быстро расселился вдоль побережья.

Раки-отшельники получили возможность вселяться в гораздо более крупные раковины.

Размеры раков стали увеличиваться.

Теперь раки-отшельники в раковинах рапаны намного превосходят раков, живущих в раковинах исконных моллюсков Черного моря.

У самого берега встречаются небольшие креветки палемоны элеганс. Их полупрозрачное тело расписано темно-зелеными узорами и покрыто россыпью белых пятнышек.

Интересно было наблюдать, как они пасутся, перебирая по каменным поверхностям длинными передними ножками с крошечными клешнями-щипчиками.

Иногда, прислонив ладонь к камню, я терпеливо ждал, и тогда креветки подплывали к пальцам, осторожно их ощупывали и наконец начинали пощипывать и счищать кусочки кожи около ногтей, словно делали своеобразный маникюр.

Давно отмечено, что некоторые виды креветок подобным образом ведут себя с определенными рыбами.

Эти креветки очищают тело рыбы от омертвелых кусочков ткани. Рыбы в это время лежат на дне неподвижно и терпеливо дожидаются конца этой работы.

Когда элегансы собираются в группу, то можно быть уверенным, что где-то поблизости мертвая рыба, на которую они «слетелись», как осы на сахар.

Вместе с крабами креветки очищают дно от животных и растительных остатков.

Много десятиногих раков встречается на самых загрязненных участках моря: в портах, около причалов и у многолюдных пляжей.

Стоит только посмотреть, как неутомимо орудуют клешнями на камнях у набережных курортных городов мраморные крабы, а около них в воде креветки, чтобы отдать должное этим маленьким санитарам морского дна.

Стаи крылоногих моллюсков клионов появились как-то внезапно: плавая однажды довольно далеко от берега, я встретил одного из них. А на следующий день приливные течения принесли уже множество этих животных. Взмахивая крыльями-плавничками, они порхали в толще воды, словно бабочки. Полупрозрачные тела животных были окрашены в нежные тона голубого и розового цвета, а передняя и задняя их части светились ярким красным цветом. Когда солнечные лучи пронизывали тела клионов насквозь, они вспыхивали и переливались светом так, как будто внутри их зажигались крохотные лампочки.

Клионы относятся к отряду крылоногих моллюсков, или птерапод. Иногда их еще называют морскими ангелами за форму тела, напоминающую отдаленно фигуру маленького человечка с крыльями. Плавнички у клиона — это выросты ноги, с помощью которой большинство брюхоногих ползает по дну. Клионы вследствие постоянной жизни в толще воды полностью утратили раковину.

Каждый раз, когда я встречал крупную медузу цианею, я не мог проплыть мимо этого еще одного прекрасного создания природы, широко населяющего воды Арктики. Однажды недалеко от мыса я встретил цианею с диаметром купола более полуметра. Похожий на зонтик купол с восемью лопастями по краям был голубого цвета. Из-под него свисала красная бахрома приротовых отростков, напоминающая складки кружевной материи. Шлейф многочисленных тонких щупалец терялся из вида в толще воды. При моем приближении края купола медузы начали сокращаться быстрее. Она развернулась, и передо мной оказался шлейф щупалец. Я обогнул их и подплыл к куполу медузы, но она, чувствуя мое приближение, продолжала поворачиваться, и опять передо мной оказались щупальца. Нечаянно коснувшись одного из них рукой, я ощутил сильное жжение.

Цианея — самая крупная из медуз. Некоторые экземпляры достигают поистине гигантских размеров: диаметр купола у них превышает 2 метра, а длина щупалец составляет 20—30 метров.

В толще воды встречались и весьма похожие на медуз гребневики. В Черном море, когда из глубины поднимались холодные воды, мне уже приходилось видеть этих животных. Но там они были чуть больше горошины и не производили никакого впечатления. Здесь же они достигают длины 10—15 сантиметров. Совершенно прозрачные или слегка окрашенные гребневики медленно скользили в толще воды.

Некоторые из них имели настолько нежное тело, что его повреждало малейшее прикосновение. Стоило взять такое животное в руки, как оно буквально растекалось между пальцев. У гребневиков берое, которые широко распространены в водах Мирового океана, более плотное, вытянутое тело — оно очень напоминает небольшой огурец, только окрашено в розовые и фиолетовые тона.

Просвечивающие сквозь ткани тела пищеварительные каналы образуют затейливые, ветвящиеся узоры. Может быть, Федя имел в виду гребневиков берое, когда говорил о морских «огурцах»? Ведь они очень на них похожи. Но они живут в толще воды, а Федя нашел «огурцы» на дне. Нет, что-то он видел другое. «А что если это были крупные актинии? — подумал я. — Ведь сократившись и сжав тело, актинии могут принимать почти шаровидную форму». Мне рассказывали аквалангисты о поселениях необычно крупных актиний. Один из очевидцев сравнивал этих актиний в сократившемся состоянии со стаканом. Судя по этим рассказам, это были актинии метридиум.

Было бы весьма интересно взглянуть на этих кишечнополостных животных. Но в атласе беспозвоночных животных можно прочитать, что метридиумы встречаются в Японском море, у берегов Японии, а также в Северном, Гренландском и Баренцевом морях. Значит, в Белом их нет? И тем не менее у меня появилась надежда найти этих животных. Ведь не могли же так ошибиться подводные спортсмены! Уж очень подробно и красочно они описали этих животных. И я все больше времени стал уделять их поискам.

Однажды эти поиски привели меня в широкий залив у соседнего острова, ограниченный с одной стороны длинной каменной грядой.

Был тихий, солнечный день. Передо мной вставали заросли необычайно красивых фукусов: высокие и пышные, они раскинули оранжевые слоевища наподобие крон.

Глубже сплошным ковром, раскрашенным пурпурными, лиловыми и зелеными узорами, протянулись заросли анфельции. А дальше по песку змеились ленты неизменной ламинарии. Пробивающиеся сквозь толщу воды лучи солнца золотили их волнистые края. И тут по краям слоевищ ламинарий я заметил какие-то кремовые цветы. Но, как известно, водоросли не цветут. Приблизившись, я узнал в этих цветах своеобразных медуз, ведущих сидячий образ жизни. Диаметр их куполов был 5—6 сантиметров. Ставромедузы, как их называют в научной литературе, встречаются и в других наших морях, но там они значительно меньше.

Живые цветы покачивались в воде, держась за водоросли тонкой ножкой с присоской на конце. Восемь выростов по краям купола были похожи на раскинутые в стороны лепестки. На концах выростов виднелись пучки коротеньких щупалец.

Я оторвал кусочек слоевища ламинарии со ставромедузой, чтобы понаблюдать за ней у поверхности воды. Но потревоженное животное изогнулось, и пучок щупалец одного из выростов прилип к поверхности слоевища. Ножка отцепилась и медленно переместилась по направлению к краю обрывка водоросли. Затем вновь прицепилась присоской. Медуза, таким образом, сделала как бы первый шаг. Так, поочередно цепляясь то щупальцами, то ножкой, она достигла края обрывка и открепилась от него. Вода подхватила ее, и она стала медленно погружаться в глубь моря. Там животное достигло водорослей и вновь прикрепилось к слоевищу ламинарии. Уже возвращаясь к берегу, почти у самой поверхности воды я встретил других ставромедуз, которые зелеными колокольчиками висели на листовидных выростах фукусов и шнурах хорды…

Отвесные стены Султанки, уходящие в море, покрыты поселениями моллюсков мидий. Их раковины сидят тесно одна к одной и образуют в некоторых местах сплошной покров. Створки раковин обычно приоткрыты, и в неширокой щели можно разглядеть жабры моллюска. Если мидий потревожить, то створки медленно смыкаются. Мидии широко заселяют прибрежную полосу моря.

Вблизи берега они чаще всего селятся на скалах и камнях, прикрепляясь к ним прочными нитями биссуса, который образуется из секрета особой железы. Концы нитей приклеиваются к твердой поверхности и крепко удерживают моллюска на месте.

Положив как-то раковины мидий в небольшую впадину под камнями у берега, я через несколько дней с удивлением обнаружил, что они покинули свое место и прикрепились к вертикальной стенке камня. Оказывается, мидии могут передвигаться. Делают они это с помощью нитей биссуса.

Выпустив нити и прикрепившись ими к твердой опоре, моллюск затем как бы подтягивается на них, после чего снова выпускает нити, цепляясь ими за поверхность камня, а старые нити обрывает. Так и карабкается мидия, пока не достигнет подходящего места.

Передняя часть раковины мидии более узкая, брюшной край — прямой, а спинной — изогнутый. Снаружи они часто обрастают водорослями. На них селятся губки и другие мелкие животные. Поэтому раковины кажутся мохнатыми.

Стенка раковины состоит из трех слоев: наружного рогового, промежуточного фарфоровидного и внутреннего перламутрового. Внутри раковина переливается голубым и розовым цветами. Эта красивая игра цветов вызывается явлениями отражения и преломления света в тончайших известковых пластинках перламутрового слоя. Приоткрыв створки раковины, мидия непрестанно всасывает через входной сифон воду, которая затем перегоняется сквозь жаберные пластинки.

Ток воды создается непрерывными колебаниями множества ресничек, покрывающих внутреннюю поверхность мантии, околоротовые выросты и сами жаберные пластинки. Жаберные пластинки располагаются по обеим сторонам тела и являются своеобразным ловчим аппаратом, похожим на миниатюрную сеть.

Каждая жаберная пластинка состоит из большого количества параллельных нитей, покрытых ресничками. Вода проходит через жаберные пластинки, и на них, как на фильтрах, задерживаются все взвешенные частицы. Затем они движением ресничек перегоняются к нижнему краю жабр, откуда и попадают в пищеварительную систему.

Мидия фильтрует большое количество воды. Моллюск с раковиной длиной 6—7 сантиметров пропускает через себя 2—3,5 литра воды в час. Мидии на участке в один квадратный метр фильтруют за сутки около 200 кубических метров воды.

Животных, пропускающих таким способом воду, называют биофильтраторами, и мидии среди них на одном из первых мест. Они не только очищают воду от различных взвесей и грязи, но и уничтожают многих болезнетворных бактерий. А это в условиях увеличивающегося загрязнения среды является бесценным качеством. И еще одно важнейшее свойство мидий: они могут жить в сильно загрязненных водах. Например, в портах обычно численность большинства других моллюсков резко уменьшается, количество мидий же, наоборот, может возрастать.

Влияние мидий на чистоту морской воды часто заметно простым глазом: в тихую погоду над участками дна, плотно заселенными этими моллюсками, вода бывает кристально прозрачной. И в том, что люди радуются чистой воде около крымских пляжей, большая заслуга скромных моллюсков мидий.

Однажды, плавая около поселений мидий, я заметил, как многие моллюски выпускали из выводных сифонов светлые облачка жидкости, которые, расплываясь, сливались в общую пелену. Это было размножение мидий, и пелену образовывали большие количества их половых продуктов. Оплодотворение яиц происходило здесь же, в толще воды.

Пройдя ряд превращений, личинки со временем опускаются на дно.

Наиболее массовое оседание личинок происходит в конце июля — начале августа. В этот период вода бывает насыщена множеством мельчайших раковинок, которые в отдельных местах придают ей коричневый оттенок. Иногда после плавания тело покрывается мельчайшими мидиями.

Помимо мидий, живущих на скалах и камнях вблизи берега, обширные отмели заняты поселениями иловой мидии. Эти мидии живут или на песке, прикрепляясь биссусными нитями к множеству песчинок и к отдельным камешкам, или на илистых грунтах, цепляясь к пустым створкам отмерших моллюсков и друг к другу.

На сравнительно глубоких местах эти мидии имеют тонкую и легкую раковину. В северо-западной части моря отмели, покрытые колониями мидий, тянутся широкой полосой от мыса Тарханкут до мыса Калиакра.

У Южного берега Крыма и Кавказа ширина мидиевых отмелей гораздо уже. На этих отмелях мидии образуют громадные скопления. Во многих местах они лежат сплошным ковром. Такие скопления позволяют вести добычу этого моллюска в больших размерах.

Человек издавна употребляет мидий в пищу. При раскопках древних поселений на берегах морей часто обнаруживают целые пласты из створок раковин. Такое место я видел у Аюдага, где сохранились остатки домов раннего средневековья.