plonger.ru

Неудержимо тянуло под воду, но спешить нельзя. Надо было очень осторожно надеть гидрокостюмы, чтобы не порвать их об острые как ножи зазубрины на камне, плотно приладить ласты и маски, еще раз проверить работу аквалангов и давление воздуха в баллонах, тщательно затянуть болты лампы-вспышки и бокса фотоаппарата. После чего мы закрепили глубиномеры и подводные часы, пристегнули ножны с длинными ножами. Саша на всякий случай взял копье. Теперь можно было и в воду!

Серебристая поверхность воды сомкнулась над нашими головами, и мы повисли в глубокой синеве. Серые стены рифа уходили вниз. Мы старались держаться к ним вплотную. Вначале ничего интересного не было: животных очень мало — немногие из них могли здесь удержаться под ударами волн. Но по мере нашего погружения их становилось все больше и больше. Громадные гроздья мидий перемежались многочисленными группами метридиумов. Появилось множество звезд — почти каждый каменный выступ был украшен крупной алой звездой в обрамлении синих патирий. Вытянули тонкие белые лучи какие-то незнакомые мне звезды.

Чуть глубже стояли рядами красные асцидии. На карнизе я заметил интересного моллюска. Рассматривая его, я оперся рукой на круглый «камень». К моему удивлению, он оказался мягким и скользким. Вдобавок «камень» завращал выпуклыми глазами. Это был крупный бычок. Я взял его за хвост и поднял со скалы. Бычок безжизненно повис в руке, словно мертвый. Но вдруг, сделав энергичное движение, выскользнул из рук.

Присмотревшись, я заметил вокруг еще несколько таких же бычков. Головы их по форме и окраске напоминали скатанные водой камни. Окраска их тел была серой или коричневой в зависимости от цвета каменной поверхности. Имитировались даже белые пятна известковых налетов и светлые прожилки камней. Бычки вели себя спокойно, словно были уверены в том, что совершенно незаметны.

Все дальше уходили в глубину отвесные стены. На десятки метров протянулись обширные поселения белых актиний. В зеленом сумраке глубины актинии излучали мягкое призрачное сияние, и вокруг как бы светлело. Из подводных гротов и расщелин выплывали голубые тихоокеанские ерши. Целые стаи василькового цвета рыб повисли в толще воды.

Ерши неторопливо расступались, пропуская нас вперед. Собственно, название «ерши» мало подходит к этим большим рыбам. Скорее они похожи и формой тела, и повадками на пресноводных окуней. Вот только размеры их гораздо крупнее — отдельные рыбы достигают длины 60—70 сантиметров и массы — несколько килограммов. Вода стала прохладнее — это чувствовалось даже через гидрокостюм.

Виднелись обширные расщелины и пещеры, нагромождения больших камней. Мы все время ждали встречи с золотыми ершами (желтые, или трехполосые, тихоокеанские ерши) и вот впереди заметили желтое пятно. Оно приблизилось.

И перед нами возникла, как отблеск солнечного света, большая рыба. Ерш подплыл почти вплотную. За ним показался еще один. И словно по какому-то не слышимому нами кличу, из подводных закоулков стали выплывать золотые ерши.

Вокруг нас их уже собрались десятки, а они все плыли и плыли. Стоило сделать резкое движение, как рыбы мгновенно исчезали среди каменного лабиринта, но тут же появлялись вновь. Я оглянулся назад: сверкающая свита плыла за нами.

Впереди самые крупные. Наиболее смелые забегали вперед на расстояние вытянутой руки. Очень хотелось погладить или пощекотать их блестящие бока, но рыбы уклонялись от руки. Нигде, ни в каком подводном фильме, снятом даже на коралловых рифах, я не видел такого многочисленного и плотного скопления крупных рыб. Здесь был край непуганых рыб, впервые видящих человека.

Быстро падало давление воздуха в баллонах, да и не удивительно: мы были на глубине 30 метров, а расход воздуха увеличивался пропорционально глубине. А нам надо было еще спуститься к подножию рифа. Мы снова устремились вниз. Ерши постепенно отстали и задержались наверху. Вскоре мы достигли подножия. В зеленом сумраке тянулось хаотическое нагромождение угловатых каменных глыб, дальше начиналось ровное дно, усыпанное белыми створками раковин.

Было холодно. На дне ни движения, и от этого оно казалось безжизненным. Стало как-то неуютно, тоскливо, словно мы затерялись в бескрайних просторах моря. Появилось желание повернуть назад. Но мы знали, что здесь самая большая вероятность встречи с осьминогом.

Мы продвигались вдоль каменной гряды и внимательно всматривались в сумрак уходящих глубоко под каменные глыбы гротов. Особенно туда, где виднелись выбросы грунта и пустые раковины. Но что это? Может быть, мне показалось? Нет, там определенно кто-то есть! Я протиснулся в узкий грот, уходящий в глубь скалы.

Вгляделся: в самом конце, в расщелине, притаился осьминог. Виднелись щупальца и белые кружочки присосок. О съемке не могло быть и речи: в расщелину нельзя было завести лампу-вспышку и бокс. Что же делать? Я старался дотянуться до животного рукой. Это было опасно, но меня толкал азарт.

Теплилась надежда вытащить осьминога из расщелины, тем более что он казался небольшим. Еле-еле дотянулся пальцами и коснулся скользкого тела, которое тут же подалось назад, и рука моя повисла в воде.

Саша тронул меня за плечо и показал на манометр. Запас воздуха еще был, но пора наверх: мало ли что могло случиться при подъеме. Мы поплыли вверх. И снова вокруг нас были золотые ерши. Саша осторожно кольнул одного из них копьем, рыба отплыла в сторону, поднимая острый гребень спинного плавника. Ничего не стоило убить эту рыбу. Но одна даже мысль об убийстве в этом уголке доверчивых и непуганых рыб казалась нам кощунственной.

На глубине около 20 метров золотые ерши остановились, словно боясь переступить невидимую границу, сбились в большую плотную стаю, легли на бок и смотрели вверх одним глазом. Светлела вода, и снова появились голубые ерши, а еще выше голубых сменили темно-серые. Похоже, что золотые, голубые и темно-серые обитали на разных подводных «этажах». По крайней мере стаи их не смешивались.

Чем это можно объяснить? Ведь они ничем, кроме окраски, не отличались. И почему у них разная окраска? Голубые или темно-серые — это понятно: таких рыб трудно различить в полутьме подводных гротов. Но желтый цвет — самый заметный на этой глубине. Появлялись новые загадки. Сколько их здесь? А ведь мы только-только прикоснулись к жизни обитателей этого рифа.

Морских звезд кругом было множество, и причем самых разнообразных. Чаще всего встречались патирии — звезды с очень короткими тупыми лучами. Преобладающий цвет их — синий с узорами из алых или оранжевых пятен.

Патирии похожи на маленькие, плоские подушечки. Среди зарослей небольших водорослей виднелись стройные генриции и афеластерии розовых, красноватых и желтых цветов. У подножия камней лежали большие амурские звезды лилового или розового цвета с узорами из белых шипов. Изредка встречались эва-стерии — на бордовом фоне ярко-синие узоры. На песчаных участках между камней виднелись дистоластерии.

У этих звезд длинные тонкие лучи черного цвета покрыты рядами белых шипов. Мы наблюдали, как дистоластерии иногда раскапывали грунт, добираясь до таившихся там моллюсков. Делали это они с помощью амбулакральных ножек, которые подхватывают частицы грунта и, передавая одна другой, отбрасывают их в стороны. Одновременно звезды очень медленно вращались, как бы вбуриваясь в грунт.

Постепенно они выкапывали ямку, на дне которой и захватывали моллюска. На подводных скалах и камнях виднелись целые гроздья мидий Грея.

Крупные раковины, величиной с ладонь, цепляясь за твердую поверхность и одна за другую, образовывали сростки — друзы — из десятков моллюсков. Эти мидии крупнее черноморских и беломорских: их раковины порой достигаютв длину 20 сантиметров, а масса около 2 килограммов. Мидии Грея в Японском море вблизи берега встречаются повсюду. Часто они образуют на дне обширные поселения — банки.

Это делает их очень доступными для добычи. Собирают мидии водолазы-промысловики. На рыбокомбинате из мяса мидий приготавливают вкусные консервы. Здесь, в Приморье, эти мидии — ценный морской продукт.

Ближе к мысу, расположенному у нашей бухточки, встречались актинии метридиум. Эти актинии по размерам меньше, чем актинии Белого моря, и окраска их поскромнее — чаще всего коричневая или красноватая. В глубоких ущельях, заваленных крупными камнями, поселения актиний метридиум тянулись по каменным откосам уже сплошными полосами. Похожие на древнегреческие амфоры, стояли на карнизах или свешивались со стен большие ярко-красные асцидии халоцинтиум. Многочисленны были и колонии губок.

Они лепились у оснований камней, в глубоких трещинах. Мимо одного из ущелий я не мог проплыть, чтобы не заглянуть в «пещеру сокровищ». В конце извилистого ущелья виднелся вход в подводный грот. Через узкий разлом вверху сюда пробивались лучи солнца, и в их свете стены грота вспыхивали яркими красками — это были колонии губок.

Одни из них свисали оранжевыми сталактитами, другие стелились красной коркой или поднимались голубыми и зеленоватыми буграми, лиловыми миниатюрными чашами.

А дальше находилось самое красивое ущелье. Ширина его у поверхности составляла 2—3 метра. Но глубже стены его расходились, образуя нависающие своды. На глубине 10—15 метров зеленоватым цветом отсвечивали россыпи гальки. Вдали темные контуры скал обрамляли выход в голубую, светящуюся толщу воды.

Сверху свисали розоватые пряди молодых ламинарий, а по стенам протянулись поселения метридиумов. На темной стороне ущелья они были снежно-белого цвета, на противоположной, освещенной солнцем, — красные.

В конце ущелье расширялось, его совершенно голые, отшлифованные прибоем склоны сбегали в глубину, растворяясь в непроглядной сине-зеленой дали. Здесь и оканчивалась наша «дорога».

Ночью я проснулся. Капли дождя больше не барабанили по палатке. Стараясь не разбудить Сашу, отстегнул полог и выглянул наружу — сквозь разрывы в облаках проглядывали звезды. Сверху, со склонов сопок, тянул легкий ветерок, извещая о перемене погоды. Да и пора уже было! Ведь наступил сентябрь — золотое время в Приморье. Обычно в этом месяце устанавливается хорошая погода и прекращаются затяжные дожди. Со стороны мыса не было слышно больше тяжелого гула, только доносились легкие вздохи волн — значит, море успокаивалось.

И вот через день мы уже гребли в лодке по зеркально-спокойной поверхности моря. Множество медуз всплыло к самой поверхности, предвещая длительный штиль. Все ближе надвигались на нас кекуры. Около них не было обычных высоких волн. Такое спокойствие мы видели здесь впервые. Мы решили высадиться на рифе Золотых Ершей.

При нашем приближении с его вершины взлетели бакланы и, тяжело взмахивая крыльями, почти касаясь воды, полетели в сторону ближайшей скалы. Вокруг с криком кружилось множество чаек. Недалеко от лодки вынырнула голова нерпы и, посмотрев на нас круглыми черными глазами, вновь исчезла под водой. Мы осторожно подгребли к рифу и направили лодку в ложбину на его поверхности. Затем вытянули ее на камни и закрепили в расщелине якорь: лодку могла смыть случайная волна.

Когда дует ветер с материка, скала, словно волнолом, защищает заливчик. И тогда на нашей лодке можно было подойти и высадиться на небольшом рифе, едва поднимающемся над поверхностью моря.

Под водой этот риф обрывается на глубину около 40 метров. Здесь скапливается множество разнообразных рыб, и среди них — стаи золотых ершей.

Мы с Сашей уже сделали несколько погружений с аквалангами. Но снова и снова стремились туда. Если бы можно было плавать у рифа каждый день!

Но у кекуров чаще всего перекатывались крутые волны, и только в редкие дни мы могли подойти сюда на лодке. Обычно же мы плавали в бухте, на берегу которой стояла наша палатка. Тут было гораздо спокойнее: далеко выдающиеся в море обрывистые мысы хорошо защищали бухту от набегающих волн.

С Сашей я познакомился в прошлом году здесь, на Острове. Он опытный аквалангист, один из тех, которые первыми во Владивостоке стали плавать под водой. Так же как и я, Саша увлекся подводной фотографией.

По специальности же он инженер. Спокойный и доброжелательный человек — лучшего товарища по совместной экспедиции нельзя было и желать. Заранее списавшись, мы встретились во Владивостоке, а оттуда направились на Остров.

Место, которое мы выбрали для нашего лагеря, было очень удобным. Его защищали от ветров невысокие сопки, которые кольцом охватывают бухту. Между сопок спускается неширокий распадок, переходящий у берега моря в небольшой пляж. На краю его, между каменными массивами, был маленький заливчик, куда мы заводили лодку. В распадке бил ключик, где всегда можно было набрать пресной воды.

В бухте мы плавали без аквалангов: приходилось беречь сжатый воздух для погружений у кекуров. У нас не было с собой компрессора, и заряжать акваланги надо было в поселке, до которого около 10 километров.

Да и особой нужды в аквалангах при плаваниях в нашей бухте не было: глубины в ней небольшие, вода при спокойном море очень прозрачная и видимость под водой порой превышала 20 метров. Плавали мы чаще всего напротив палатки.

Недалеко от берега галька и песок переходили в каменную гряду, на которой росли морская капуста и морской лен.

На камнях, ближе к берегу, курчавились широкие зеленые слоевища ульвы — морского салата. Морская капуста раскинулась над камнями полутора-двух-метровыми темно-коричневыми лентами. Они змеились по дну, свисали с больших глыб.

Над обширными каменными массивами ленты ламинарии лежали сплошной массой, которая слабо колыхалась под набегающими волнами. Корнеподобными выростами — ризоидами — ламинария крепко держится за твердую поверхность.

Морской лен — филлоспадикс — в отличие от ламинарии и ульвы является травой — цветковым растением, приспособившимся к жизни в морской воде на малых глубинах.

У этой травы есть настоящие корни, которые ветвятся в трещинах камней и выемках, заполненных песком и илом. Листья у него узкие и длинные, зеленого цвета. Размножается филлоспадикс небольшими плодами сердцевидной формы.

Морской лен поднимался большими купами, часто листья его достигали поверхности воды и изгибались на гребнях волн. В 20—30 метрах от берега заросли редели. Морской лен и ламинария встречались только на вершинах отдельных больших камней.

Пробравшись сквозь водоросли, мы выплывали на главную нашу подводную «дорогу», где изо дня в день велинаблюдения за животными. Начиналась она у откосов подводной гряды. Первое, что здесь мы видели, — это длинноиглые морские ежи — нудусы и звезды.

Светлосерые и зеленоватые глыбы, лишенные растительности, были усыпаны темно-бордовыми шариками, ощетинившимися длинными иглами.

В некоторых местах они собирались группами, тянулись цепочками. Солнечный свет красными искрами вспыхивал на концах их игл.

Над вершинами камней мы опасливо поджимали ноги, держались на некотором расстоянии от склонов скал, чтобы набегающие волны не прижали нас к их поверхности: можно было повредить гидрокостюмы или уколоться об острые иглы ежей.

Кончики их легко обламываются и, оставаясь в теле, вызывают воспаление. Ежи вездесущи — их можно было видеть и на отмелях, и в зарослях водорослей.

Иногда нам попадались целые груды нудусов, из которых, словно кости, торчали черенки ламинарий: слоевища их ежи охотно поедают. Нудусы собирались у подножия камней, сидели в расщелинах и гротах.

Мы долго плавали. Я уже изрядно замерз, а Миша все нырял и нырял — наконец-то и его сердце затронул прекрасный и загадочный подводный мир!

Начался прилив. Вода стремительно прибывала. Над дном потянулась мутная пелена. Глубина у ряжа возрастала, и актинии как бы уходили от нас все ниже и ниже, растворяясь в зеленом сумраке…

Вот и состоялось мое знакомство с Белым морем! Я не видел здесь, как у берегов Крыма, озаренных ярким светом подводных скал и причудливых нагромождений камней, вокруг которых вьются бесчисленные стаи красочных рыб.

Не увидел также сверкающих бурунов прибоя среди зубчатых стен ущелий и темных провалов подводных пещер, обрамленных мохнатыми прядями водорослей. В зеленом сумраке холодной воды лежал иной мир. Да и как может быть иначе? Ведь Черное и Белое моря относятся к разным географическим зонам Мирового океана.

Если Черное море соединяется с субтропическим.

Во время прилива актинии направили венцы щупалец навстречу течению Средиземноморским бассейном, то Белое море — это часть Ледовитого океана.

Фауна и флора морей развивались разными путями. К тому же соленость воды в Белом море гораздо выше, что позволяет существовать многим видам животных, которых нет в наших южных морях вследствие низкой солености.

В Белом море я увидел многочисленных морских звезд, крупных актиний и асцидий, некоторых интересных моллюсков и червей. Многие животные, которые в Черном море вблизи берега встречаются редко и имеют небольшие размеры, здесь гораздо крупнее и многочисленнее.

В основном они относятся к холодноводным видам, присущим Северной Атлантике.

Растительный мир во многом тоже другой. Его можно назвать царством фукусов и ламинарий — бурых водорослей, характерных для высоких и средних широт Мирового океана. Много известковых водорослей. Пожалуй, из тепловодных растений здесь встречается только трава зостера, которой в других морях Арктики нет.

Белое море является по существу большим заливом Баренцева моря, и, хотя оно лежит южнее, условия для жизни в прибрежных водах здесь более суровы: ведь свыше шести месяцев в году вода у берега скована льдами, тогда как южная часть Баренцева моря, омываемая ветвью Гольфстрима, незамерзающая. Фауна и флора Белого моря очень молодые.

Они сложились после окончания оледенения, во время которого вся котловина будущего моря была заполнена массами льда. После оледенения началось заселение Белого моря через широкий пролив, соединяющий его с Баренцевым морем.

И теперь подводный мир этих двух морей имеет большое сходство, хотя и не все виды животных и растений проникли сюда из-за некоторого опреснения воды, вызванного стоком таких больших рек, как Северная Двина и Онега, а также из-за более суровых зимних условий. То же произошло и в Черном море, где фауна беднее средиземноморской в 4—5 раз.

Но это только по разнообразию видов. Что касается количества, то мы видим обилие животных и растений в обоих морях.

Мы с Сашей лежали в палатке и ждали у моря погоды. Шел дождь. Можно было ждать час, а можно — и неделю. Таково уж Японское море. Второй день дул сильный юго-восточный ветер, приносящий влагу с океана. На берег с шумом накатывались серые валы вспененной воды.

Жалобно кричали чайки, время от времени взмывая над скалами. Кругом было сыро и мрачно.

В ложбине за палаткой шумел ручей. По серым каменным обрывам протянулись красноватые полосы размытой глины. Саша был спокоен, ему привычно — он приморский житель. Я же волновался: в море плавать нельзя, а дни бежали, приближая момент отъезда.

«Когда же ветер подует с материка?» — думал я. В такое время всегда на чистом небе светило яркое солнце, синее море слабо шуршало галькой. Становилось жарко. Над морем исчезала туманная дымка, и открывались вдали от берега скалы — кекуры, похожие на громадные паруса. У скал разбивались волны, вскипая белыми бурунами на рифах.

Не переставая гудела сирена бакена-ревуна, предупреждая проходящие суда об опасности.

Казалось, куда нам с нашей маленькой лодкой! Но мы знали секрет этих скал: у западной стороны средней, самой широкой, скалы есть небольшой заливчик, в который ведет узкий проход между рифами.

Федя развернул карбас и уплыл по своим неотложным делам. Я же нырнул опять к актиниям. У самого ряжа их было множество — настоящие цветники Нептуна. Все подножие сооружения, его стены, разбросанные по дну бревна и камни почти сплошь покрывали эти удивительные животные.

Некоторые из них были высотой около полуметра. Тело таких актиний очень вытянутое, и раскидистая шапка щупалец делала их похожими на маленькие пальмы. Розовые, красные, оливковые, белые, они стояли вперемежку. Иногда среди них виднелись окрашенные в два цвета: например, на желтом теле красные пятна или тело красное, а щупальца белые. А рядом другое сочетание: тело коричневое, щупальца зеленоватые.

Я непрерывно фотографировал. Кончалась пленка — плыл к берегу, перезаряжал фотоаппарат и снова нырял в воду. Можно было не торопиться: времени у меня было достаточно, актинии никуда не уплывут. Но остановиться передохнуть было невозможно. И я нырял, пока был запас пленки.

Как жаль, что свет лампы-вспышки мог осветить только ограниченное пространство и нельзя было запечатлеть всего великолепия поселения актиний, протянувшегося на много метров!

Начинался прилив, течение усиливалось, и большинство актиний вытянулись во весь рост и распушили щупальца, которые улавливали приносимый водой планктон. Многие из них, особенно находящиеся на дне, изогнули туловище и повернули венец щупалец навстречу течению. Незабываемое зрелище!

Когда за мной приплыл Федя, я лежал на береговом песочке. От усталости было трудно пошевелиться. А в глазах все еще стояли актинии, похожие на чудесные цветы, которым, казалось бы, место только в тропических морях. К подобным встречам пора бы мне привыкнуть: с первых дней я убедился, что подводный мир северных морей тоже таит много необычного и красочного…

Но всему приходит конец, и вот наступил последний день нашей жизни на берегу моря. Еще раз я поплыл вдоль пролива, стараясь посетить наиболее интересные места.

Начинался прилив, и течение все усиливалось. Но выходить на берег не хотелось. Раз за разом я пересекал пролив. То тут то там я видел других зубаток, которые, опираясь на плавники, настороженно приподнимали головы и становились похожими на громадных ящериц. Этих рыб я не кормил, и они так и не привыкли ко мне.

По-прежнему они открывали рты, принимали самую свирепую позу и смотрели на меня с мрачной угрозой. Но я относился к ним уже без опаски: главное, не подплывать к ним совсем близко. Рыбы паслись на подводных пастбищах, и я им только мешал.

Полюбовавшись напоследок россыпями морских звезд, я вышел на берег и направился к палатке. Пора было уже собираться — скоро должен был приплыть на карбасе Федя, чтобы переправить нас в деревню. Остановившись в деревне, я решил еще раз вместе с сыном взглянуть на поселения актиний метридиум. Вышли мы около полудня.

Дорога шла лесом, то ныряя в болотистые низины, то взбегая на гранитные увалы, на вершинах которых теснились низкие сосенки. В распадках между увалами голубела полоска узкой губы. Замшелые валуны выступали из-под зеленого покрова мхов.

Пряный аромат наполнял лес. В нем смешались запахи хвои, нагретых солнцем камней, ягодников, моря и торфяного настоя болот. Коричневые ручьи вытекали из глубины леса. Дорога вывела нас на мокрый луг, который переходил в пологий песчаный берег моря.

Момент для плавания был подходящий: отлив в самом разгаре. Уровень моря приближался к низшей отметке. Правда, течение было еще сильное, но дожидаться периода между отливом и приливом я не стал, надеясь, что в данный момент актинии будут стоять в полный рост, распушив щупальца. А при таком течении хотя и с усилиями, но плавать было можно.

Мы с Мишей сразу направились ко второму ряжу. И опять радостно забилось сердце: картина под водой была еще более впечатляющей! Казалось, что актинии стали еще выше, еще пышнее были кроны их щупалец. Около первых животных глубина была всего 2,5—3 метра. На вертикальной стене сруба находилась великолепная группа снежно-белых актиний, а в центре ее — особенно крупная, розового цвета.

Чуть сбоку виднелись оранжевые животные. Даже сквозь маску я заметил удивленное выражение на лице сына. Он осторожно коснулся их рукой.

Животные начали медленно сокращать щупальца. Миша отплыл от них, и актинии вновь развернули свои кроны. Перед ним открылся чудесный мир многочисленного поселения актиний. Мы ныряли то к одной, то к другой группе животных и не могли решить, какая же из них самая живописная.

У одних актиний была почти шарообразная шапка щупалец, другие имели очень длинное и тонкое тело, которое венчала небольшая изящная крона. У некоторых в окраске были особенно красивые сочетания цветов.

Из увлекательных заплывов я неизменно возвращался к зубаткам. Серая уже не бросалась с яростью на меня. Открывая угрожающе рот, она как бы нехотя пятилась, заползала за камни или в заросли водорослей и потом настороженно выглядывала из укрытия. Она стала явно спокойнее: может быть, свыклась уже с моим присутствием — ведь я не доставлял ей после первого нашего знакомства больших неприятностей. Даже, наоборот, предлагал угощение, которое она изредка принимала. Не делая резких движений, можно было уже подплыть к ней вплотную.

Большая зубатка, похоже, уже каждый раз ждала от меня мидий: стоило приблизиться, как она наполовину выползала из-под камня и, повернув голову кверху, следила за мной.

Маленькая зубатка встречала меня около расщелины под камнем или лежала свернувшись кольцом среди зарослей водорослей. Часто она приподнималась и спешила навстречу, смешно открывая и закрывая рот. Я протягивал ей угощение, и рыба в возбуждении вилась около меня…

Таинственные морские «огурцы» не выходили у меня из головы, и я снова расспрашивал Федю:

— Где вы зацепили бревно с «огурцами»?

— Да недалеко от деревни! Там есть старый пирс, когда-то к нему подходили корабли за лесом. Сейчас он заброшен и разрушился. Но в воде остались большие ряжи — срубы. Около них мы иногда ловим треску и зубатку. Рядом с одним из ряжей мы и подцепили бревно с «огурцами».

— А сверху, сквозь воду, ничего не замечали? Вот таких животных? — Я нарисовал актинию метридиум. — У них много мелких щупалец, и поэтому они очень похожи на цветы.

— Что-то, верно, там в глубине иногда просвечивает: белое и розовое, — подумав, проговорил Федя. — Только побольше этого, — кивнул он на мой рисунок, — чуть меньше шапки, пожалуй, будет!

Я засомневался: если это актинии метридиум, то очень уж большие. Вряд ли они могут быть таких размеров. Потом недалеко от того места впадает река. А она может сильно опреснять воду, что должно препятствовать поселению таких животных, как актинии. Но теперь меня стал убеждать Федя:

— Правда, там что-то есть! Я думал, что это цеплялись за бревна медузы — знаете, (большие такие, с красной юбкой под зонтиком. Впрочем, чего гадать? Завтра утром я буду возвращаться в деревню и могу доставить вас к самому пирсу. Посмотрите сами. Если не актинии, так, может, какое другое интересное животное!

Заброшенный пирс находился на краю широкого луга, на котором паслось небольшое стадо коров. Невысокая насыпь из крупных булыжников отходила от плоского берега в море и оканчивалась ряжем из толстых бревен, заполненным камнями. В нескольких метрах от него едва поднимался над поверхностью воды второй ряж. Я высадился и быстро собрался в воду. У первого ряжа глубина была 2—3 метра. Кругом песок. По нему, оставляя извилистые дорожки следов, ползали брюхоногие моллюски.

Колыхались желтые кусты фукусов. Кое-где краснели редкие морские звезды. Дно полого уходило вниз. Впереди проступил и медленно надвигался на меня темный силуэт второго ряжа. Основание его размывалось в зеленоватой тьме. И вдруг, словно вспыхнул путеводный свет, появилось яркое белое пятно. Я нырнул к нему, и вот передо мной засияла актиния метридиум! Пышная шапка снежно-белых тонких щупалец венчала вытянутое цилиндрическое тело. Чуть дальше лежало бревно, на котором расположилась целая группа таких же, но только коричневого цвета животных.

— Здесь полно актиний! — радостно прокричал я, всплыв на поверхность.

Но можно было и не кричать: карбас покачивался рядом, из него склонился надо мной Федя. Выражение вопросительного ожидания сменилось на его лице радостной улыбкой.

— Сначала покажу их тебе! — сказал я и снова нырнул. Недалеко от меня на небольшом камне стояли три актинии. Подняв животных вместе с камнем, я начал медленно и осторожно всплывать. Но актинии дрогнули и начали сокращаться. Щупальца их втянулись в особые выросты туловища. В свою очередь эти выросты, похожие на широкие лопасти, завернулись к центру туловища. Края их стянулись, и вот уже на камне стало три продолговатых ослизлых комка.

— Что я и говорил: морской «огурец», и только! Соленый к тому же, — подвел итог поискам Федя, брезгливо ткнул пальцем в одну из актиний и повел носом: — А запах-то какой! Тьфу! — сплюнул он.

— Ты бы посмотрел на них под водой! Там это не «огурцы», а скорее прекрасные цветы!

— Нет уж, любуйтесь ими сами, а у нас красота другая: вот как вывалишь в карбас сигов — все кругом сияет! Или возьми семгу — чистый жемчуг… А с этих-то что толку! Правда, хорошо, хоть вас я не обманул. Ну, плавайте! Часа через три вернусь.

Стаи крылоногих моллюсков клионов появились как-то внезапно: плавая однажды довольно далеко от берега, я встретил одного из них. А на следующий день приливные течения принесли уже множество этих животных. Взмахивая крыльями-плавничками, они порхали в толще воды, словно бабочки. Полупрозрачные тела животных были окрашены в нежные тона голубого и розового цвета, а передняя и задняя их части светились ярким красным цветом. Когда солнечные лучи пронизывали тела клионов насквозь, они вспыхивали и переливались светом так, как будто внутри их зажигались крохотные лампочки.

Клионы относятся к отряду крылоногих моллюсков, или птерапод. Иногда их еще называют морскими ангелами за форму тела, напоминающую отдаленно фигуру маленького человечка с крыльями. Плавнички у клиона — это выросты ноги, с помощью которой большинство брюхоногих ползает по дну. Клионы вследствие постоянной жизни в толще воды полностью утратили раковину.

Каждый раз, когда я встречал крупную медузу цианею, я не мог проплыть мимо этого еще одного прекрасного создания природы, широко населяющего воды Арктики. Однажды недалеко от мыса я встретил цианею с диаметром купола более полуметра. Похожий на зонтик купол с восемью лопастями по краям был голубого цвета. Из-под него свисала красная бахрома приротовых отростков, напоминающая складки кружевной материи. Шлейф многочисленных тонких щупалец терялся из вида в толще воды. При моем приближении края купола медузы начали сокращаться быстрее. Она развернулась, и передо мной оказался шлейф щупалец. Я обогнул их и подплыл к куполу медузы, но она, чувствуя мое приближение, продолжала поворачиваться, и опять передо мной оказались щупальца. Нечаянно коснувшись одного из них рукой, я ощутил сильное жжение.

Цианея — самая крупная из медуз. Некоторые экземпляры достигают поистине гигантских размеров: диаметр купола у них превышает 2 метра, а длина щупалец составляет 20—30 метров.

В толще воды встречались и весьма похожие на медуз гребневики. В Черном море, когда из глубины поднимались холодные воды, мне уже приходилось видеть этих животных. Но там они были чуть больше горошины и не производили никакого впечатления. Здесь же они достигают длины 10—15 сантиметров. Совершенно прозрачные или слегка окрашенные гребневики медленно скользили в толще воды.

Некоторые из них имели настолько нежное тело, что его повреждало малейшее прикосновение. Стоило взять такое животное в руки, как оно буквально растекалось между пальцев. У гребневиков берое, которые широко распространены в водах Мирового океана, более плотное, вытянутое тело — оно очень напоминает небольшой огурец, только окрашено в розовые и фиолетовые тона.

Просвечивающие сквозь ткани тела пищеварительные каналы образуют затейливые, ветвящиеся узоры. Может быть, Федя имел в виду гребневиков берое, когда говорил о морских «огурцах»? Ведь они очень на них похожи. Но они живут в толще воды, а Федя нашел «огурцы» на дне. Нет, что-то он видел другое. «А что если это были крупные актинии? — подумал я. — Ведь сократившись и сжав тело, актинии могут принимать почти шаровидную форму». Мне рассказывали аквалангисты о поселениях необычно крупных актиний. Один из очевидцев сравнивал этих актиний в сократившемся состоянии со стаканом. Судя по этим рассказам, это были актинии метридиум.

Было бы весьма интересно взглянуть на этих кишечнополостных животных. Но в атласе беспозвоночных животных можно прочитать, что метридиумы встречаются в Японском море, у берегов Японии, а также в Северном, Гренландском и Баренцевом морях. Значит, в Белом их нет? И тем не менее у меня появилась надежда найти этих животных. Ведь не могли же так ошибиться подводные спортсмены! Уж очень подробно и красочно они описали этих животных. И я все больше времени стал уделять их поискам.

Однажды эти поиски привели меня в широкий залив у соседнего острова, ограниченный с одной стороны длинной каменной грядой.

Был тихий, солнечный день. Передо мной вставали заросли необычайно красивых фукусов: высокие и пышные, они раскинули оранжевые слоевища наподобие крон.

Глубже сплошным ковром, раскрашенным пурпурными, лиловыми и зелеными узорами, протянулись заросли анфельции. А дальше по песку змеились ленты неизменной ламинарии. Пробивающиеся сквозь толщу воды лучи солнца золотили их волнистые края. И тут по краям слоевищ ламинарий я заметил какие-то кремовые цветы. Но, как известно, водоросли не цветут. Приблизившись, я узнал в этих цветах своеобразных медуз, ведущих сидячий образ жизни. Диаметр их куполов был 5—6 сантиметров. Ставромедузы, как их называют в научной литературе, встречаются и в других наших морях, но там они значительно меньше.

Живые цветы покачивались в воде, держась за водоросли тонкой ножкой с присоской на конце. Восемь выростов по краям купола были похожи на раскинутые в стороны лепестки. На концах выростов виднелись пучки коротеньких щупалец.

Я оторвал кусочек слоевища ламинарии со ставромедузой, чтобы понаблюдать за ней у поверхности воды. Но потревоженное животное изогнулось, и пучок щупалец одного из выростов прилип к поверхности слоевища. Ножка отцепилась и медленно переместилась по направлению к краю обрывка водоросли. Затем вновь прицепилась присоской. Медуза, таким образом, сделала как бы первый шаг. Так, поочередно цепляясь то щупальцами, то ножкой, она достигла края обрывка и открепилась от него. Вода подхватила ее, и она стала медленно погружаться в глубь моря. Там животное достигло водорослей и вновь прикрепилось к слоевищу ламинарии. Уже возвращаясь к берегу, почти у самой поверхности воды я встретил других ставромедуз, которые зелеными колокольчиками висели на листовидных выростах фукусов и шнурах хорды…

Так, однажды, плавая над мелководной частью пролива, я заметил странный клубок, катившийся по дну. Вот он оказался рядом.

Переливаясь изумрудным и оранжевым цветами, он закружился прямо подо мной. Затем зацепился за раковины мидий, расправился, и передо мной оказался червь нереис.

Он очень похож на черноморского собрата, только был гораздо крупнее и несравненно красивее. Длина его доходила до 25 сантиметров.

Пока я наводил фотоаппарат и снимал нереиса, к нему устремился крупный бычок.

Пришлось мне прикрывать нереиса руками, иначе он был бы проглочен. В возбуждении рыба тыкалась носом в мои ладони. И пока я отгонял ее, откуда-то сбоку выскочил еще один бычок и ухватил нереиса за конец тела.

Откусив кончик, он юркнул в водоросли, а нереис, подхваченный течением, поплыл дальше. Но путешествие его, по всей вероятности, окончилось печально — уж слишком это лакомая добыча для рыб.

На самом мелководье под порогом можно было встретить и других интересных беспозвоночных животных: медленно ползали по песку брюхоногие моллюски букцинумы, или трубачи.

На камнях лепились небольшие панцирные моллюски хитоны, тело которых покрыто прочными пластинками.

Пластинки панциря сохраняют относительно друг друга подвижность. Стоило оторвать хитона от поверхности камня, как он тотчас же сворачивался и пластинки со всех сторон прикрывали тело животного.

Передо мной оказывался твердый комочек, похожий на скатанный водой камушек.

Хитоны расцвечены бордовыми и желтыми пятнами, но встречались и нежно-зеленой окраски.

Иногда я проводил рукой по песку, и тогда из него выскакивали потревоженные креветки. Отплыв в сторону, они опускались на дно и, перебирая ножками и двигая лопатообразным хвостом, вновь закапывались в песок.

Изредка встречались раки-отшельники в раковинах моллюска букцинума. Они очень напоминали черноморских отшельников, но были гораздо крупнее.

Медленно переступали они ярко-красными ножками с оранжевыми полосками. Подняв из-под края раковины стебельчатые глазки, раки безбоязненно поглядывали на окружающий мир. И только когда я брал их в руки, скрывались в раковинах.

Как-то меня привлекли причудливые комки желтоватого и зеленого цвета на слоевищах водорослей. Иногда эти комки были довольно крупные — с кулак величиной. Они полностью охватывали основание водорослей, и тогда казалось, что водоросли прорастали из этих неправильной формы образований.

На комках виднелись конусовидные выросты с круглыми отверстиями. Это были губки. В Черном море тоже есть губки, но там я встречал их чаще всего в виде тонких бледноокрашенных неровных пленок на камнях и раковинах мидий. На слоевищах цистозиры они были в виде незаметных комочков.

Губки издают резкий запах.

Кроме того, многие из них имеют неприятный для других животных вкус и даже содержат в своем теле яд. Все это в сочетании с особенностями скелета делает их совершенно несъедобными для крупных животных. Поэтому многие мелкие животные находят среди губок надежные убежища.

Во внутренних полостях губок часто скрываются различные черви, моллюски, раки, образуя иногда многочисленные сообщества.

Бывали случаи, когда в крупной губке находили сотни десятиногих раков альфеусов. Некоторые рыбы откладывают икру в углублениях на поверхности и внутренних полостях губок…

Там, где глубина превышала 5—6 метров, на камнях виднелись кувшинчики белого и красного цвета — это были асцидии.

Здесь я впервые увидел этих животных. В верхней части тела асцидии есть два отростка-сифона.

Через них она непрерывно, словно маленький насос, прокачивает воду, получая таким образом кислород и пищу.

Внешне у асцидии не было заметно каких-либо признаков движения. Но стоило их задеть или хотя бы поколебать вблизи воду, как они тотчас же закрывали сифоны и начинали медленно сжиматься, словно мячики, из которых выходит воздух.

Самая крупная беломорская водоросль — ламинария сахаристая. Слоевище у нее в виде длинной листовидной пластины с коротким черенком, который имеет корнеподобные выросты — ризоиды. Ими ламинария крепко держится за каменистую поверхность, цепляясь за углубления и трещины. Некоторые из этих водорослей имеют длину около 5 метров.

У анфельции сильно ветвящиеся слоевища. Они придают этой водоросли вид невысоких темно-пурпурных кустиков, которые часто образуют на дне сплошной ковер.

Время от времени, ближе к вечеру, нас навещал Федя — он привозил хлеб и газеты. Иногда Федя угощал нас вкусными рыбниками — пирогами с запеченной рыбой, а если он еще захватывал пироги с черникой, то тогда мы подолгу сидели у костра и пили чай. В такие моменты я расспрашивал Федю о море.

Несмотря на молодость, он знал много. Это понятно: как и все здесь, он с малолетства ловит рыбу, собирает водоросли.

Федя рассказывал нам о касатках, белухах, тюленях, о беломорской сельди, о ловле сигов и наваги. Но все эти рассказы так или иначе касались промысла.

На вопросы о некоторых интересных моллюсках, крабах и креветках, которые, безусловно, должны здесь водиться, только пожимал плечами:

— Встречались иногда в водорослях какие-то паучки и козявки, а как они называются, я не знаю! Крабы, правда, среди них были — вот такие! — Федя показал пальцами небольшое колечко.

Только об одном беспозвоночном животном Федя поведал подробно — это о черве пескожиле. С ними он часто имел дело. Пескожилы используются как наживка, и на них хорошо ловится рыба. От него я узнал, что норка пескожила имеет вход и выход. И стало ясно, почему мне до сих пор не удавалось достать пескожила.

Еще он упомянул о каких-то «огурцах» и «помидорах». Такое одностороннее познание моря удивляло, но потом я убедился, что море кормит его и все, что связано с добычей, он знает до тонкостей. Все остальное выпадает из круга его интересов.

— Федя, а что это за морские «огурцы» и «помидоры»? — пытался я все же расспросить его.

— «Огурец» немного вытянутый, плотный и скользкий. А «помидор» — красный и круглый. Внутрь же их не заглядывал!

— Где же ты их видел?

— «Помидоры» иногда в сети попадаются, а «огурцы»

Мы нашли на затонувшем бревне, когда подцепили и подняли его со дна якорем-кошкой. Их много было — прямо со всех сторон облепили бревно. Вот такие они! — И Федя нарисовал палочкой на песке широкий конус. Я терялся в догадках.

Мои рассказы о зубатках не удивили Федю: — Все верно — такие уж они у нас свирепые! Бывает, веслом заденешь зубатку на дне, так она вцепится в него и не отпускает. Вытягиваешь ее тогда из воды на весле и бросаешь прямо в лодку.

Потом все старается за что-нибудь ухватиться зубами. Волк, а не рыба. Однажды я обнаружил маленькую зубатку на дне: она скрывалась недалеко от большой зубатки в расщелине под камнем.

Рыба с любопытством и без страха рассматривала меня. Видимо, надежное укрытие вселяло в нее определенную уверенность в своей безопасности.

Я разбил несколько раковин мидий и предложил рыбе мясо моллюсков. И зубатка тотчас же выплыла из расщелины, подобрала все до последней крошки, а потом долго кружилась около камня. Пришлось мне отправляться за второй порцией мидий.

Покормил я и большую зубатку. Серая же по-прежнему не обращала внимания на раковины. И только когда я предложил ей очищенное от створок мясо моллюсков, повела себя снисходительнее: скосила глаз на угощение и, наклонив голову, не спеша втянула его в рот. А потом снова застыла у камня.

Ее поза выражала сосредоточенное раздумье.

Для маленькой зубатки я стал собирать червей пескожилов — это лакомство для рыб. Но оно им редко достается — очень глубоко черви зарываются в песок.

Мы выкапывали их в отлив, когда обнажались конусовидные холмики выбросов. Черви пескожилы живут в очень глубоких норках. Длина их достигает 10—15 сантиметров. Тело их красноватое.

По внешнему виду пескожилы очень похожи на дождевых червей, хотя относятся к классу многощетинковых червей. Различные виды их широко заселяют дно морей и океанов.

Одни из них живут в норках, другие — в домиках-трубках, как, например, серпулиды, а третьи не имеют ни того ни другого. К ним относятся нереисы. Встречал я их и в Белом море.

Мои опасения, что сыну будет скучно изо дня в день находиться на одном месте, без сверстников и товарищей, вскоре исчезли окончательно.

Скучать ему просто было некогда: во-первых, на него легла главная хозяйственная забота — готовить обед и ужин.

И хотя этим он еще никогда не занимался, но искусство сварить суп из концентратов и кашу освоил быстро.

Одновременно ему приходилось следить за мной, чтобы в случае необходимости оказать посильную помощь. Плот был всегда наготове.

Закончив приготовления пищи и дождавшись моего прихода, он спешил на плот — это было второе главное его дело.

Были у него и другие развлечения. К самому мысу, где стояла палатка, подплывали утки со своими выводками.

Трепеща крыльями, часто над нашими головами зависали крачки — маленькие чайки с раздвоенным, как у ласточки, хвостом.

Повернув набок головой, они с любопытством рассматривали нас. Кружились и кричали неизменные чайки.

По берегу губы тянулся узкий пляж, и в солнечные, тихие дни можно было загорать, лежа на чистейшем, бархатистом песке.

Стоило углубиться в лес, как мы попадали в иной мир.

Между отдельными валунами мягкими коврами лежали мхи. Под старыми елями залегал зеленый таинственный сумрак.

С их ветвей свисали серые пряди лишайников. С шумом взлетали из-под самых ног тетерева.

Расступаясь, ели открывали полянки, обрамленные березками.

На темно-зеленом покрове полянок светились янтарным цветом россыпи ягоды морошки. Но долго в лесу оставаться было нельзя: лес буквально звенел от комаров и над нами тотчас же собиралось их серое облачко.

Нарвав ягод, мы бежали к берегу — только здесь можно было перевести дух от комариного бедствия.

К концу июля комаров заметно поубавилось, и ходить в лес можно было уже спокойнее. Это было ко времени — поспела черника. Такого обилия я не встречал больше нигде: сизые крупные ягоды сплошь покрывали высокие кустики.

Дни большей частью стояли солнечные, затяжных дождей не было, и черника налилась сладким соком. Нам не приходилось долго ходить, чтобы насобирать ягод.  Достаточно было устроиться около большой кочки — и ешь ягоды вволю!

Мы быстро наедались, а вблизи, казалось, ягод и не убавилось. Да и кому было собирать чернику? Селения по берегу моря отстоят одно от другого на десятки километров.

Жители в это время почти круглые сутки заняты нелегкой морской работой.

А потом пошли грибы. Первое время мы азартно их искали: тугие темно-красные шляпки подосиновиков лезли из-под кустиков черники или из-под серебристого ягеля на полянах.

Но азарт вскоре прошел — грибов становилось все больше и больше.

Когда они нужны были нам для обеда, достаточно было пройтись вокруг палатки.

Изредка такая, уже ставшая привычной, жизнь прерывалась: с севера задувал холодный ветер, и горизонт затягивался сплошной пеленой дождя.

Море темнело и покрывалось белыми барашками.

Глухо шумели ели, стряхивая струйки воды. Но ненастье длилось недолго, и в разрывах туч снова начинало голубеть небо.

Вечерами море становилось серым. В такое время иногда доносилось ритмичное постукивание мотора, и из-за соседнего острова выплывали шлюпы — доры. Борта их едва виднелись из-под большущих черных копен сухих водорослей — фукусов и ламинарий.

В объемистых сетчатых мешках везли и анфельцию — еще более ценную водоросль. Собирают водоросли по берегам. Сгребают, сушат и копнят, как сено. В деревне сухие водоросли прессуют и отправляют на комбинат для переработки.