plonger.ru

Керчаки спокойные, малоподвижные рыбы. Этим я иногда пользовался при фотографировании: осторожно поворачивал их, придавая нужное положение, чтобы обеспечить равномерное освещение лампой-вспышкой.

Однажды среди водорослей я заметил странное ромбовидное тело, оканчивавшееся с противоположных концов рыбьими хвостами.

Каково же было мое удивление, когда, присмотревшись, я разглядел керчака, заглатывающего почти такой же величины камбалу! Должно быть, рот и глотка у этих рыб растягиваются как резиновые!

Я поспешил заснять эту необычную сцену. Сверкнула лампа-вспышка, и керчак от испуга выпустил свою жертву. Обе рыбы бросились в разные стороны. Камбала опустилась недалеко от меня на дно и, широко раскрывая жаберные крышки, в испуге вращала красными бусинками глаз. Керчак же снова затаился среди водорослей.

В толще воды иногда появлялись стайки серебристых сигов. Они плавали около камней и над водорослями. У них такие же размеры и продолговатое тело, как у кефали остроноса. Такие же плавные, грациозные движения.

Заплывала в пролив и треска. Вот никогда бы не подумал, что эта рыба может так живописно выглядеть под водой! Коричневые, зеленоватые и золотистые пятна создают на ее теле затейливые, красивые узоры. С особой осторожностью подбирался я каждый раз к треске, чтобы сделать снимок. Но все было напрасно — уж очень осторожна эта рыба.

Видимо, я напоминал ей тюленя, который охотится за ней.

Извиваясь, скользили по дну маслюки, пестренькие рыбки, похожие на небольших змеек. Они относятся к подотряду собачковидных. Длинные, гибкие тела позволяют им хорошо скрываться среди камней и водорослей.

Маслюки интересны тем, что являют собой довольно редкий среди рыб пример, когда оба родителя проявляют заботу о потомстве: в течение некоторого времени самец и самка совместно охраняют икру, отложенную в каменных щелях или в пустых раковинах двустворчатых моллюсков.

Наблюдая за рыбами, я часто выплывал из пролива в сторону широкого залива. По мере удаления рыбы встречались все реже и реже.

И вот я уже оказывался над песчаной отмелью, на которой темнели отдельные камни. С них свисали и извивались по дну широкие и длинные, с волнистыми краями ленты морской капусты — ламинарии.

Течение слабо их колыхало, и казалось, что на отмели паслись стада неведомых животных с гребенчатыми коричневыми спинами. Здесь встречались, и то редко, керчаки, да под лентами ламинарий изредка отдыхали сытые зубатки.

А в толще воды не было видно ни одной рыбешки, лишь плыли необычно крупные медузы аурелии. Часто они были красивой бледно-розовой окраски.

Глубина постепенно возрастала, и дно как бы растворялось в зеленовато-коричневой дымке. Все мрачнело кругом, и я поворачивал к берегу.

Нарастание прилива чувствовалось по усиливающемуся течению, которое начинало сносить меня в сторону залива, глубоко вдающегося в сушу. Это было сигналом, что пора прекращать плавание. Я поворачивал к мысу.

Проплыв немного в его сторону, попадал в поток воды, устремленный в пролив. Сначала течение было небольшое, но по мере приближения к проливу скорость его увеличивалась.

В самом проливе можно было не работать ластами — течение подхватывало меня.

Подо мной все стремительнее проносилось дно. Мелькали кусты фукусов, вытянувшиеся по течению длинные шнуры водоросли хорды, звезды, зубатки, прижавшиеся к камням.

Если прилив был в разгаре, то нечего было и думать о том, чтобы плыть против потока.

В такие моменты течение несло меня через весь пролив. В самом узком месте, на пороге, надо было остерегаться колючих щеток мидий и выступов камней, чтобы не порвать гидрокостюм.

А дальше путь шел по зарослям водорослей и сплошному ковру из небольших раковин мидий, лежащих прямо на дне.

Затем поток врывался в губу и замирал на широком ее пространстве. И я плыл по тихой глади воды к узенькой полоске песка, за которой сразу поднимались ели.

Здесь меня встречал сын, и мы шли вдоль опушки леса к мысу, где на поляне в окружении серых валунов желтела наша палатка.

Что же привлекает животных на литораль? Обилие света, питательных солей, приносимых водой с суши, создает самые благоприятные условия для водорослей, которые растут здесь порой сплошным ковром. Кроме того, по границе прилива концентрируются выбросы водорослей. Все это создает основу для жизни животных.

В таких выбросах, например, рачков амфипод на одном квадратном метре может быть до пяти тысяч, небольших червей олигохет — несколько десятков тысяч.

Постепенно водоросли в выбросах разрушаются и распадаются на мельчайшие частицы, которые смываются волнами и разносятся по всей литорали. Этими остатками — детритом — питается множество других беспозвоночных животных…

В проливе кроме зубаток встречались и другие рыбы. Изредка проплывал круглый, похожий на бочонок пинагор.

У этой рыбы толстое, неуклюжее туловище темно-синего цвета с большими красными плавниками. Тело, лишенное чешуи, сплошь усеяно мелкими костными бугорками. Вдоль туловища проходят ряды более крупных заостренных бугров.

Рыбы эти довольно большие — некоторые из них достигают длины свыше 1,5 метра и массы 5—6 килограммов.

Интересна у пинагоров забота о потомстве. Как часто бывает у рыб, это дело только самцов. Откладывают пинагоры икру у самой поверхности воды при полном отливе. Икринки, слипшиеся в комки, имеют яркую окраску — от желто-оранжевой до густо-малиновой.

Часто кладка икры при большом отливе оказывается на воздухе. И тогда пинагор все время смачивает икринки, брызгая на них водой изо рта или ударяя хвостовым плавником по поверхности воды. Рыба не покидает кладку икры даже при смертельной опасности. Первое время самец охраняет и вышедших из икринок мальков.

Причем в случае опасности мальки бросаются к своему родителю и облепляют его со всех сторон, присасываясь к его телу брюшными плавниками, которые имеют строение присоски.

Удивительно красивы маленькие пинагоры — они ярко-зеленого цвета. А у более крупных — туловище оливкового цвета, на голове узкие лазоревые полоски, широкие плавники яркой оранжевой окраски. Прилепившись присоской к каменной поверхности на мелком месте, они лежали неподвижно, словно греясь в лучах солнца. Спокойно поглядывали они маленькими глазками на протянутые к ним руки.

Так спокойно, что их можно было взять в ладони. И только тогда они начинали как-то неуклюже трепыхаться, стараясь вырваться из рук. Когда я плавал над песчаными участками дна, передо мной иногда неожиданно взрывался вихрь песка и из него вылетало плоское тело камбалы.

Проплыв некоторое расстояние, она снова опускалась на дно. Волнообразными, вибрирующими движениями плавников, которые обрамляют ее округлое тело, рыба забрасывала себя песком, причем так быстро, что казалось, она тонула в грунте. На поверхности оставались только глаза и рот рыбы. И она снова затаивалась в засаде, поджидая добычу.

Камбал в проливе было много. Встречались они и на каменистых участках дна, и среди водорослей. Иногда они лежали на широких лентах морской капусты. Тогда их окраска была шоколадной, под цвет водоросли. Камбалы тоже часто подпускали меня вплотную и, только когда я протягивал к ним руку, срывались с места, стараясь юркнуть в какое-нибудь укрытие.

Улегшись на дно, они следили за мной, слегка приподняв голову. Глаза у них вращались в разные стороны, обеспечивая круговой обзор. Так и хочется сказать, что глаза у них расположены со стороны спины. Но камбалы лежат на боку, и оба глаза у них на одной стороне головы.

Мальки камбалы определенный период жизни проводят в толще воды. Такое явление широко распространено: мальки хорошо обеспечены пищей — планктоном. На этой стадии маленькие камбалы совсем не похожи на взрослых рыб — они имеют симметричное строение и глаза у них расположены по обеим сторонам головы.

Но в процессе роста строение тела мальков претерпевает большие изменения: один глаз у них как бы сдвигается с места и постепенно перемещается на другую, обычно правую, сторону тела.

В это время рыбки опускаются на дно и дальнейшую жизнь проводят в основном лежа на боку. Та сторона тела камбалы, на которой расположены глаза, приобретает окраску, соответствующую окружающему фону.

Противоположный бок, обращенный вниз, лишен пигмента и поэтому белый или желтый. Вместе с камбалами встречались мне крупные керчаки. Окраска их самая разнообразная: бурая, желтоватая, темно-зеленая, синевато-черная — это зависело от того места, где находились керчаки. У этих рыб также хорошо развита способность менять окраску тела. Повадками и внешним видом они напоминают черноморских скорпен.

Это тоже затаивающиеся хищники. У них такая же большая бугристая голова, во всю ее ширину — толстогубый рот. Топорщатся широкие плавники. И такой же вместительный отвислый живот.

Два раза в сутки наступал отлив и прилив. Когда начинался отлив, вода устремлялась из губы через пролив в море. Постепенно скорость течения увеличивалась, и пролив превращался в бурную реку.

Проходило несколько часов, начинался прилив, и вода уже текла в обратном направлении. Эти потоки воды несли многочисленный планктон — пищу для многих животных, и поэтому жизнь на дне пролива была многообразной.

Время, когда наступал полный прилив и отлив, каждые сутки смещалось примерно на 40 минут.

Когда был самый низкий уровень воды, море успокаивалось и наступало небольшое затишье. Поток в проливе иссякал и журчал на перекате ручейками. Уровень моря падал более чем на 2 метра, и вода далеко отходила от верхней кромки берега, обнажая широкие участки морского дна. Фукусы спадали и лежали, поникшие, на камнях и песке. Солнце довольно быстро их подсушивало.

Они темнели, и я невольно удивлялся тому, что они не погибали. Стоило фукусам вновь оказаться в воде, как они расправлялись, набирали влагу и становились упругими, приобретая свою прежнюю окраску.

Эта периодически обсыхающая зона морского дна называется литоралью.

Суточные и годовые колебания температур ее несравненно значительнее, чем в какой-либо другой части моря.

Действительно, вот только что эта полоса была покрыта довольно прохладной водой (с температурой 12—14 градусов), а спустя некоторое время под лучами солнца вода нагревалась в маленьких лужах и углублениях камней свыше 30 градусов.

Эту полосу поливают дожди, а известно, что пресная вода губительна для многих морских организмов.

Зимой литораль засыпает снег, на ней намерзает лед. Казалось бы, что живые организмы могут выживать здесь с трудом. И тем не менее стоило внимательно приглядеться, как можно было видеть на ней множество различных мелких животных.

Начиная от самого верхнего уровня воды камни покрывали белые известковые домики усоногих раков балянусов. Здесь и там виднелись темно-фиолетовые, спирально закрученные раковины брюхоногих моллюсков литторин. Песчаные участки между камнями усеяли холмики выбросов червей пескожилов. Маленькие норки вели к сифонам двустворчатых моллюсков, которые прятались в глубине песка.

На дне лужиц можно было различить крохотных, величиной с пятачок, камбалок. Стоило приподнять пучки фукусов, как из-под них разбегались в разные стороны маленькие рачки. В воде, которая оставалась в углублениях камней и расщелинах, плавали небольшие креветки.

Под камнями прятались различные моллюски и черви. Ближе к воде начинались поселения мидий. В отлив створки раковин плотно закрывались.

Но как только вода покрывала их вновь, створки приоткрывались.

Так же плотно в отлив закрыты крышечками домики раков балянусов. В воде же из домиков показывались раскрытые веером ножки раков. Балянусы относятся к отряду усоногих раков и часто встречаются на литорали и вблизи берега.

Прикрепляются раки к твердой поверхности с помощью выделений специальных желез. Шесть пластинок раковины балянуса образуют усеченный конус, прикрытый двускатной раздвигающейся крышечкой.

Раскрыв крышечку, рак ритмично выбрасывает ножки, подгребая ими пищу — мельчайший планктон и остатки растений. Когда вода отступает, рак задерживает в своем домике немного воды, чтобы поддерживать жабры во влажном состоянии. Животные, обитающие на литорали, обладают большой выносливостью, позволяющей им переносить резко меняющиеся условия существования.

Они так или иначе избегают полного обсыхания.

Одни из них удерживают влагу в своих раковинах или под хитиновыми покровами, другие зарываются во влажный песок, прячутся под камнями или под водорослями, где остается влага. И нельзя сказать, что эти животные — жалкие изгнанники, вытесненные другими животными из моря.

Для них, приспособившихся жить в подобных условиях, это родная стихия. И они процветают тут, создавая многочисленные поселения. На некоторых участках литорали жизнь буквально кипит, и обитателям здесь приходится вести трудную борьбу между собой за пищу и жизненное пространство.

В зимнее же время, чтобы избежать замерзания, многие животные перемещаются из этой полосы в глубь моря и там впадают в своеобразную спячку.

Плавая над отмелью, я изредка встречал там морских звезд, у которых недоставало одного или нескольких лучей. Скорее всего их откусывали зубатки — другим рыбам это, пожалуй, не под силу. Неужели зубатки могут питаться звездами, у которых жесткий известковый скелет? Или они обламывали лучи, когда отрывали звезд от поселений мидий?

Или может быть, тогда, когда защищали от них свою икру? Морские звезды — активные хищники, они способны поедать даже крупных двустворчатых моллюсков. На первый взгляд это кажется просто невероятным: ведь усилие, с которым смыкаются створки моллюска, исчисляется килограммами.

Их невозможно бывает раскрыть руками. Звездам же это удается с помощью многочисленных трубчатых, или так называемых амбулакральных, ножек. Вот как это происходит: охватив раковину, звезда крепко присасывается ножками, затем начинает методично их сокращать.

Постепенно мускул, замыкающий створки мидии, не выдерживает, и створки приоткрываются. Звезда вводит внутрь раковины свой желудок, который она может выворачивать через ротовое отверстие. Убив моллюска выделениями желудка, звезда переваривает его прямо в раковине.

Не очень крупных моллюсков звезда обхватывает желудком вместе с раковиной, а мелких животных она втягивает через рот в желудок, который в этом случае располагается в центральной части тела.

Если перевернуть звезду на поселении мидий, то часто в центре ее брюшной стороны можно видеть раковину, охваченную прозрачными лепестками желудка. Значит,

Морские звезды могут конкурировать с зубатками из-за пищи. Но вряд ли эта конкуренция большая, так как основная масса звезд находилась на песчаных участках дна и на водорослях, где они питались более мелкими животными.

Жесткость телу звезды придает большое количество известковых образований в виде маленьких пластинок, игл и шипов. Они составляют скелет звезды.

Поверхность звезды поражает чистотой — на ней не видно ни соринки. Это результат действия особых крохотных, невидимых глазом щипчиков, называемых педицелляриями, покрывающих верхнюю поверхность животного. Щипчики состоят из известковых створок, внутренние поверхности которых имеют зубчатые выступы.

Эти щипчики захватывают различный мусор и грязь, оседающие на поверхности звезды, а затем, передавая друг другу, сбрасывают с тела. Если бы не было этой системы очистки, нормальная жизнедеятельность звезды была бы нарушена, так как на поверхности ее тела расположен ряд органов. В их числе органы дыхания — кожные жабры.

Морские звезды в большой степени способны к восстановлению утраченных органов — регенерации. Звезда может восстановиться порой из одного луча и пятой части центрального диска. Встречаются виды звезд, которые размножаются, самопроизвольно разделяясь пополам. После этого каждая половина восстанавливает недостающие части тела.

Известны звезды, у которых от центральной части тела отрываются все пять лучей и отползают в стороны. Затем у каждого луча на месте отрыва начинает формироваться центральная часть тела и отрастают остальные лучи.

Но такое размножение встречается редко. У большинства видов звезд в момент размножения самки выпускают в воду миллионы яиц, где они и оплодотворяются спермой самцов, находящихся поблизости. Из оплодотворенного яйца развивается личинка очень сложной формы, которая определенный период жизни плавает в толще воды.

Плавающих личинок имеют многие животные, ведущие на дне малоподвижный образ жизни. Вместе с тем есть виды звезд, у которых яйца остаются в теле взрослой особи.

Так, у звезд рода птерастер маленькие звездочки развиваются в особых полостях на спинной стороне тела, а затем выходят наружу, разрывая тонкий покров. Эти звезды обычны в арктических морях. Водятся они и в Белом море. Но я их не встречал, так как они придерживаются больших глубин…

К сожалению, мне приходилось часто плавать одному: сына не очень влекли морские глубины. Зато на берегу сын нашел интересное занятие: из вынесенных волнами и валявшихся по берегу сухих бревен и досок он с моей помощью соорудил небольшой плот. Потом мы поставили мачту, на которую приладили парус из плащ-палатки.

Сделали весла. И начались у него увлекательные плавания по мелководной губе. Беспокоиться мне особенно не приходилось, так как глубина в тех местах была чуть больше метра и вода достаточно прогревалась на солнце.

Сколько же удовольствий доставляло мальчишке примитивное сооружение. В его воображении это был быстроходный парусник, разрезавший волны океана. Он открывал на нем «новые земли», которыми были крохотные островки и гранитные гряды. С их вершин взлетали чайки и парили над мачтой, словно альбатросы в океанских просторах.

Иногда при полной воде, когда скрывался порог, Миша проплывал из губы в широкую часть пролива. И тогда мы плавали вместе: я — в воде, а сын — по ее поверхности, на плоту. Вот тут мне приходилось за ним внимательно присматривать. При отсутствии сильного течения Миша тихонько подгребал ко мне и с интересом наблюдал за моими подводными съемками.

Сростков — друз мидий находилось на дне пролива много, и, чем ближе к перекату, тем их становилось больше, и все чаще встречались зубатки. Правда, на самом перекате рыб не было: видимо, и им трудно удерживаться на месте при сильном течении.

Почти все зубатки встречали меня угрожающе. Большинство из них смело и без колебаний бросалось в атаку, как только я переступал невидимую мне границу. Главное — надо было успеть прикрыться боксами. Взяв снова палку, я протянул ее одной из зубаток, лежащей на мелководье. Когда она вцепилась в нее, я встал и поднял рыбу из воды. Извиваясь, она висела на палке, вращая глазами. Через некоторое время, разжав челюсти, плюхнулась обратно в воду и отплыла в сторону. Улегшись на дно, она настороженно поглядывала в мою сторону. Стоило мне приблизиться к ней, как она открыла рот и затрясла головой. Плавники ее вибрировали мелкой дрожью. Невольно я вспомнил маленьких собачек-сфинксов: если к их территории приближалась другая собачка, то они так же широко открывали рты и угрожающе трясли головами и плавниками. Такое поведение рыб можно назвать предупредительным.

Вскоре я был наказан за невнимательность. Не заметив притаившуюся среди фукусов крупную зубатку, подплыл к ней очень близко, она вцепилась мне в бедро и порвала гидрокостюм. По телу поползли холодные струйки воды. Пришлось спешно выбираться на берег и заклеивать гидрокостюм.

Встреченные мной зубатки были одноцветные или полосатые. Длина их достигала 0,5—1 метра, а масса — 10 килограммов. Это довольно крупные рыбы. И хорошо, что нападали они поодиночке, а не стаей — иначе бы мне не сдобровать!

Надо было постараться завоевать их расположение, а потом уж провести необходимые съемки. «Но примут ли зубатки от меня корм, — думал я. — Ведь здесь и так полно раковин мидий, которые они разгрызают, по всей видимости, без особого труда. И потом, как их кормить из рук? Можно, наверное, остаться без пальцев. Но все же надо попробовать! Надо присмотреться к их жизни, да и рыбы пусть привыкнут к моему присутствию».

Я уже раньше читал о том, что зубатки кусали за ноги людей, бродивших по мелководью. Это меня не удивило: многие и более мелкие животные стараются укусить, когда на них наступают или берут в руки. Но тут зубатки явно нападали, хотя и с отпугивающей целью. Все это было очень необычно!

Каждый день я видел зубаток на их «пастбище». В основном это были крупные, взрослые рыбы. Маленькие зубатки, длиной 15—20 сантиметров, попадались мне на глаза очень редко. Они были в отличие от взрослых рыб очень пугливы и старались тут же скрыться. Коричневая или оливково-зеленая окраска с четкими поперечными полосами хорошо скрывала их среди подводных зарослей. Самую крупную зубатку я обнаружил в глубокой норе под той каменной глыбой, которую Федя указал в качестве ориентира при полном отливе.

Каждый раз, проплывая мимо нее, я видел большую черную голову. Почему она не покидала норы? Может быть, рыба охраняла отложенную здесь икру и не могла оставить ее на длительное время? Известно, что нерест у полосатых зубаток происходит в июле — сентябре вблизи берега. Икру диаметром 5—6 миллиметров рыбы откладывают в виде крупных шаров. Самцы охраняют кладку. Период развития икринок длится два-три месяца. Так что у рыб получается очень длительная вахта.

Я не мог проверить, охраняла или нет икру эта большая зубатка — для этого ее надо было убить, чтобы заглянуть в глубину норы. Но я, разумеется, не стал этого делать. С ней первой я и начал устанавливать добрые отношения. Набрав пригоршню раковин и расколов некоторые из них, подплыл к норе и осторожно положил их у входа. Рыба тотчас же высунулась из своего убежища и, не смущаясь моим присутствием, стала жадно подбирать раковины. На другой день я положил раковины дальше от входа, и зубатка поползла к ним, извиваясь, на брюхе. Но стоило мне приблизиться, чтобы заглянуть внутрь норы, как рыба попятилась назад и хвостом вперед втиснулась в свое убежище. А потом угрожающе раскрыла рот.

Неизменно старался я найти и серую зубатку. Чаще всего мне это удавалось: она приплывала к поселениям мидий недалеко от порога или лежала, прижавшись к камню, на выходе из пролива. Когда я впервые рассыпал перед ней раковины, она не повела и глазом в их сторону. Я собрался было придвинуть раковины поближе к ней, но рыба, как всегда, широко распахнула рот и угрожающе затрясла плавниками.

Вскоре над большой зубаткой стал подшучивать Миша: привязав к веревке гроздь раковин, он с вершины камня опускал их в воду. Тотчас же у поверхности воды появлялась эта крупная рыба. Словно принюхиваясь, она осматривала мидии.

Затем не спеша открывала рот и прихватывала раковины челюстями. А дальше — кто кого перетянет. Мише приходилось напрягаться, чтобы пересилить рыбу. И вот голова зубатки показывалась над водой. В буруне брызг Миша вытягивал рыбу на скользкую поверхность камня. Здесь она сдавалась: разжимала челюсти и падала в воду.

После этого мы щедро сыпали к подножию камня раковины, и из-под воды доносился смачный хруст разгрызаемых мидий. В этот момент у поверхности воды появлялась еще одна небольшая зубатка. Видимо, она обитала где-то поблизости. В возбуждении кружилась эта рыба вокруг камня, стараясь на лету подхватить раковины.

Внезапно я заметил большую голубовато-серую голову, смотревшую на меня из-под водорослей выпуклыми оранжевыми глазами. Я осторожно раздвинул водоросли и увидел лежащую на дне около камня зубатку. Длинное тело рыбы изогнулось по-змеиному. Чтобы ненароком ее не вспугнуть, я отплыл и поднял фотоаппарат, намереваясь сделать первые кадры с некоторого расстояния.

Пока я снимал, зубатка лежала спокойно. Даже, как бы позируя, слегка приподняла голову. Ничего необычного в ее поведении и виде не было: похожа на черноморскую собачку, только несравнимо большей величины. Так же как и собачка, опиралась она на широкие грудные плавники. Длина рыбы была более полуметра.

Зубатка, казалось, с любопытством поглядывала на меня. Необычное началось несколько позже, когда я решил снять рыбу крупным планом. Я стал приближаться к ней. Тотчас же зубатка широко раскрыла рот и, как развернувшаяся пружина, метнулась мне навстречу. Я едва успел загородиться громоздкой аппаратурой для съемки.

Рыба вновь и вновь повторяла свои атаки, стараясь ртом захватить рефлектор лампы-вспышки. В этот момент раздался скрежет зубов по металлу. А затем зубатка ухватила мертвой хваткой выступающую деталь фотобокса и повисла на ней. Если бы у меня не было фотобокса, безусловно, мое лицо и руки она искусала бы.

Я замер неподвижно, и рыба, разомкнув челюсти, опустилась на дно и тихо скользнула к прежнему месту около камня. Несколько ошеломленный таким нападением, я в то же время представил, каким впечатляющим мог бы получиться кадр: широко раскрытый рот, выступающие клыки, излучающие ярость выпуклые, большие глаза! Опять приблизился к зубатке, и снова она бросилась мне навстречу.

Я нажал на спуск фотоаппарата, но сразу заметил, что кадр будет неудачным: рыба старалась схватить рефлектор лампы — наиболее яркую, бросающуюся в глаза деталь. Поэтому свет вспышки высвечивал только рот рыбы, а боковая часть ее головы оставалась в тени. Надо было как-то заставить рыбу изменить свое положение в момент атаки.

Я крикнул Мише, чтобы он бросил мне толстую палку, затем направил ее к голове зубатки. Тотчас же она вцепилась в нее, как злая собака.

Но снимать, держа тяжелые боксы только одной рукой, было невозможно. Как жаль — ведь снимок мог быть уникальным! Я продолжал снимать зубатку, стараясь уловить ее наиболее выразительную позу. Пленка вскоре кончилась, и я направился к берегу.

— Что ты так долго плавал на одном месте? — Глаза сына светились любопытством: ему не терпелось узнать, что еще интересного я видел под водой.

— Крупная зубатка напала там на меня! Вот посмотри-ка. — Я показал палку, на которой виднелись глубокие борозды и вмятины. — Вцепилась, как бульдог! Хорошо, что не в меня…

— А можно было ее поймать?

— Конечно! Но ты знаешь, что своих натурщиков я не трогаю. Теперь все животные в этом месте должны быть под нашим наблюдением и охраной. Все здесь надо сохранить нетронутым и постараться, чтобы зубатки привыкли к нам. Только так и можно понять жизнь животных в этом уголке моря.

Сняв гидрокостюм, я подсел к костру. Миша подбросил в него сухие сучья, и он разгорелся жарким пламенем. По телу разлилось приятное тепло.

«Почему зубатка проявила такую яростную смелость? — думал я. — Может быть, таким образом она отгоняет тюленя — главного своего врага? Вполне вероятно, что стремительный бросок и острые зубы рыбы должны отпугивать морского зверя».

Передо мной снова проходили виденные под водой картины.

— А Федя указал нам верное место! — сказал я сыну.— Здесь, у самого полярного круга, нас ждет еще много интересного…

На следующий день серая зубатка, так яростно напавшая на меня накануне, опять была на песчаной отмели. Я узнал ее по небольшому разрыву на грудном плавнике. Недалеко от нее виднелась другая зубатка — темно-серого цвета с едва заметными поперечными полосами. Еще дальше лежала рыба темно-бурой окраски. А вскоре встретилась зубатка красивого синеватого цвета.

Она находилась около большого скопления раковин мидий. Увидев меня, рыба приподняла голову и угрожающе открыла рот. Затем, расправив плавники, начала быстро-быстро ими вибрировать. Стоило мне отплыть, как рыба тотчас же успокоилась, наклонилась к мидиям, и вот раздался треск разгрызаемых раковин.

Подхватив боксы, я поспешил к тому месту, где кончался порог и вода замедляла свой бег. Спустившись с плоского камня, вошел в воду. Передо мной стояли, покачиваясь, оливковые и желтые фукусы. Они, словно занавесом, прикрывали толщу воды. Плоские слоевища водорослей имели выпуклые выросты, наполненные воздухом.

Эти пузырьки, как многочисленные поплавки, поддерживали водоросли на плаву, и они тихо покачивались, словно кудрявые кустики под дуновением ветерка.

Бледные блики лучей поднявшегося над горизонтом солнца скользили по фукусам, и в их рассеянном свете загорались красные раковинки маленьких брюхоногих моллюсков и светились изумрудами крохотные зеленые рыбки, кое-где прицепившиеся к водорослям.

Вода шевелила у подножия камней желтоватые и светло-зеленые нитевидные водоросли. Основания фукусов обросли гроздьями мидий. Маленькими синеватыми раковинами мидий были усыпаны и сами фукусы.

Раздвигая водоросли руками, я тихо поплыл от берега. Заросли фукусов быстро кончились, дальше тянулось ровное песчаное дно с отдельными камнями, покрытыми щетками мидий. Глубина была небольшая — всего 1,5—2 метра. Изредка зеленели лужайками заросли морской травы зостеры.

Со дна тянулись вверх золотисто-коричневые шнуры водоросли хорды. И кругом были целые россыпи морских звезд: алых, оранжевых, желтых…

Одни из них лежали на песке, другие — среди темных мидий.

Некоторые повисли на водорослях, как красивые игрушки на новогодней елке. Преломляясь в толчее небольших волн, солнечные лучи падали на дно извивающимися, волнистыми узорами, вспыхивая яркими искрами на телах звезд.

К ним невольно потянулись руки. На ощупь поверхность тела звезд казалась довольно плотной и жесткой. Но лучи их изгибались, словно резиновые.

Я начал торопливо собирать звезд: маленьких, с пятачок, и больших, величиной с тарелку. У одних звезд лучи тонкие и длинные, у других — потолще. Некоторые звезды были пухлыми, словно маленькие подушечки. И тут я остановился: «Зачем мне их столько?

Чтобы рассмотреть их подробнее и показать сыну, достаточно и одной». Я высыпал звезд на дно, оставил только самую большую, ярко-алую, с широкими лучами и выпуклым центральным диском.

Это была астериас рубенс, самый распространенный в этих водах вид морских звезд.

Я положил звезду в лужу между камнями, и она невольно заставила любоваться своей сияющей окраской. Верхняя поверхность ее тела была яркая, как рубин, и как бы инкрустирована маленькими светлыми зернышками.

Но вот они начали скрываться под мелкими ворсинками, и верхняя поверхность тела звезды стала бархатистой.

Я перевернул звезду, и мы увидели на нижней светло-желтой стороне множество тоненьких полупрозрачных ножек с присосками на концах, которые извивались в поисках твердой опоры.

Опираясь на лучи, звезда приняла прежнее положение и медленно, словно скользя, поползла на своих бесчисленных ножках.

Вскоре она скрылась под ближайшим камнем. А я возвратился в воду, намереваясь плыть навстречу течению, чтобы рассмотреть дно вблизи порога. По мере приближения к нему скорость воды стремительно возрастала. Водоросли «волновались», вытянувшись вдоль дна.

Вскоре я уже продвигался с трудом, хватаясь руками за камни и водоросли. С больших глыб, покрытых темной коркой мидий, спадали каскады воды, скручиваясь в расщелинах белыми жгутами.

Перед маской взмахивали косматые пряди фукусов — словно живая преграда, стремящаяся не пустить меня дальше. Но я медленно продвигался вперед, цепляясь за выступы камней.

Впереди уже виднелся порог, с которого вода сбегала на ровную площадку, сплошь покрытую мидиями.

Над ними струилась тонкая кисея из длинных нитей зеленых водорослей.

Стоило слегка разжать пальцы, как течение подхватило меня и понесло между камнями, над зарослями водорослей. И не успел я оглянуться, как вновь оказался в широкой части пролива над песчаным дном с сияющими морскими звездами.

 

Залив сузился и постепенно перешел в пролив. Я приподнялся над бортом и склонился к воде. В ее темной зелени виднелись коричневые пятна водорослей и серые макушки камней. Изредка краснели пульсирующие купола небольших медуз.

— В отлив здесь не проплывешь. Сейчас же пройдем в самую губу — там есть удобное место для стоянки, — Федя указал на близкую опушку леса. Узкий пролив вскоре кончился, и мы пристали к песчаному мыску. Как только выгрузились, Миша не выдержал и побежал вдоль берега: сыну не терпелось познакомиться с этим краешком земли, который был для него, наверное, чем-то вроде таинственного острова.
Худощавый, как и многие подростки в его возрасте, Миша тем не менее физически был развит хорошо — он тренировался в секции гимнастики.

Правда, лучше, если бы он занимался в секции плавания. Еще он посещал авиамодельный кружок — такие уж у него были увлечения! Мне никак не удавалось увлечь его подводным плаванием! Я даже сомневался, что он отправится со мной к этим безлюдным берегам. Но романтика дальних странствий живет в каждом мальчишке, даже если он увлечен спортом и техникой. Сын плавал все же неплохо и должен был помогать мне при съемках.

— Идите сюда! — замахал нам рукой Миша. — Какая тут хорошая поляна!

Поляна оказалась действительно удобной. Она раскинулась на небольшом возвышении, покрытом низкой травкой и стелющимися кустиками ягоды вороники. С одной стороны поляну обступили ели и низкие сосенки, с другой — открывался широкий вид на море. Здесь будет наш лагерь. Чтобы меньше докучали комары, палатку решили поставить поближе к воде — ветерок с моря будет их отгонять.

— Огонь разводите на голых камнях у воды, а то, неровен час, загорится лес! — предупредил Федя.

— Я не впервые на берегу!

— Берега разные бывают! У нас почти везде лес подходит вплотную к морю. Кругом сухой мох и валежник. Не один пожар уж устраивали туристы. В прошлом году всей деревней неделю оборонялись от огня — еле отстояли!

— Не опасайся, Федя! Костер у нас будет вот на этом месте. — Я указал на плоский, похожий на стол камень. Мы быстро выложили на нем из небольших камней подобие очага и разожгли огонь. Поставили палатку. Вскоре в чайнике закипела вода, и мы отметили устройство нашего лагеря чаепитием с московскими конфетами.

— Плавайте в полный отлив. Так вам будет удобнее, — сказал Федя, уже направляясь к карбасу. — Вот за той грядой есть корга — большой камень с острой вершиной. Как покажется его макушка из-под воды, так это и будет в самый раз. Ну, счастливо оставаться! Если чего потребуется срочно, то передайте с нашей бригадой: она часто ходит мимо этого наволока!

Скоро вдали затих треск мотора. Изредка раздавался посвист крыльев уток, пролетавших в сторону губы, да звенели комары. Вскоре наступила светлая северная ночь. Ели потемнели, и их зубчатые силуэты чернели на фоне белого неба. Молча сидели мы у палатки, всматриваясь в этот непривычный пейзаж.

«Что я увижу здесь под водой? Так ли будут часты встречи с зубатками?» — думал я. Эти рыбы интересовали меня в первую очередь. Еще в деревне я расспросил о них Федю, поэтому-то он и доставил нас сюда.

Проснувшись утром, я услышал рокот воды. Набросив на плечи куртку, выбрался из палатки наружу. Был отлив, и вид берега сильно изменился: вода далеко отошла от него, обнажив широкую полосу коричневых и темно-серых валунов. Пролив сузился, и ширина его теперь не превышала полсотни метров.

С вершин обнажившихся камней свисали космы водорослей фукусов. В самом узком месте пролива образовалось подобие порога, где вода бурлила, перекатываясь через каменную гряду — порог. Я поспешил туда. Сквозь прозрачные струи воды виднелись темные пятна сидящих вплотную друг к другу раковин.

Дотянувшись до них рукой, я оторвал несколько штук — это были мидии. Выглядели они так же, как и черноморские, но размеры их несколько меньше. Створки, снаружи гладкие, без обрастаний, казались полированными и отсвечивали коричневым и синим цветами.

Ниже этого своеобразного порога пролив расширялся. Здесь течение воды замедлялось. Ступая по верхушкам высоких камней, я заглядывал в воду, стараясь разглядеть дно. Под водой колыхались пышные кусты фукусов. Они тянулись сплошными зарослями вдоль берега. Но вот между ними я увидел разрыв, в котором желтела полоска песка, усыпанная белыми осколками раковин.

А на песке ярко краснел силуэт морской звезды. Я быстро возвратился к палатке и разбудил сына.

Пока закипала вода в чайнике, приготовил лампу-вспышку и бокс для фотоаппарата. После завтрака тотчас же стал собираться в море. Вода в море была холодная. Миша помог мне одеть гидрокостюм.

Федя приглушил мотор и указал на низкий гранитный мыс;

—  Вот за тем наволоком и будет салма. Там для вас самое подходящее место,

—  Что это еще за салма?

—  Салма и есть салма, через нее губа соединяется с морем.

—  Значит, там пролив? Федя пожал плечами:

— Можно и так сказать. По-нашему, это салма. Довольно длительное время наш карбас плыл вдоль плоских берегов Белого моря, у самой кромки которых стеной поднимался лес, мимо небольших островов, поросших елями и березами, мимо узких заливов — губ — с темными цепочками округлых каменных глыб, поднявшихся над поверхностью воды.

Бледно-голубая поверхность моря была спокойна. Сквозь легкую дымку облаков просвечивало рыжее солнце.

—  Федя, а на вашем берегу бывали подводные пловцы?

— Не видел! Летом много туристов плавает на байдарках. Холодное наше море, чтобы здесь купаться. И потом, на что тут смотреть под водой: треска, камбала да тура с лапугой — эка невидаль!

Вот, правда, разве что только семга — на нее стоит посмотреть! Но мало ее стало, да и запрет на ловлю, — добавил он с сожалением.

—  Тура и лапуга — это что такое?

—  Да водоросли такие. У нас их собирают по берегу и сушат.

Молодой помор Федя старался казаться невозмутимым, но все же время от времени бросал любопытные взгляды на сложенные в карбасе боксы для фотоаппаратов и лампы-вспышки.

—  Трудная, наверное, эта работа — плавать и снимать под водой?

—  Для меня не работа! Я приехал сюда в отпуск, на отдых. А фотографирование под водой — мое увлечение.

—  Хорош отдых! Для этого надо ехать на юг, к Черному морю: там хоть мерзнуть не будете. Позагораете и накупаетесь вволю. Да и рыбы там, небось, не меньше, чем здесь.

—  В тех краях я бывал уже не раз. Надо посмотреть и ваше море.

—  Ну что ж, смотрите, — согласился Федя и, как мне показалось, насмешливо прищурил глаза, но тут же серьезно добавил:

— Плавайте, только осторожно! Во время отливов и приливов бывают сильные течения, особенно в узких местах между островами.

Как бы вас не унесло в море! Держитесь салмы — она не широкая, там можно прибиться к берегу и рядом большой залив, где всегда спокойно.

Несмотря на летнее время, Федя был в старенькой шапке-ушанке, из-под которой выбивались длинные, льняного цвета волосы.

На широких плечах наброшена теплая куртка: от воды тянуло холодком. Я попросил Федю выключить мотор, и нас охватила тишина.

Мы взяли весла и не спеша погребли к проливу: мне хотелось внимательнее осмотреть окрестности и подходы к этому месту.

По берегу узкой полосой тянулись валуны, кое-где светлели полоски песка. Я почувствовал некоторое разочарование: нигде не было видно скал и обрывов, круто уходящих в воду, подобно тем, у которых я привык плавать в Крыму.

По всему видно было, что в заливе, за салмой, песчаное или илистое дно — самое непривлекательное для подводного плавания.

В таких местах даже водорослей бывает мало.

—  А рыба-то в заливе хоть есть? Федя слегка нахмурился:

— Я знаю, куда плыть! На дне салмы сплошная ракушка. Тут самое рыбное место. Сюда и приплывают зубатки. Сейчас полная вода, и поэтому глубоко, а то бы мы увидели их прямо из карбаса!

 

Строение раковины удивительно напоминает режущую кромку сверла. Створки раковины расположены в передней части тела по обеим сторонам плоской ноги с присоской на конце. С помощью сильной мышцы створки могут совершать колебательные движения вокруг ноги, которая при этом плотно присасывается к поверхности дерева.

Передняя кромка створки скребет, сверлит дерево. Время от времени моллюск поворачивается, и поэтому ход его имеет правильную круглую форму в сечении.

Если под водой к дереву, заселенному тередо, приложить ухо, то слышно тихое поскрипывание работающих створочек.

В летнее время тередо протачивают ходы со скоростью до 3,5—4,5 сантиметра в месяц. Зимой же тередо почти полностью прекращают свою деятельность. Стенки своих ходов тередо покрывают тонкой известковой пленочкой, выделяемой телом.

Как бы ни были извилисты ходы, они никогда не пересекаются один с другим.

На заднем конце тела моллюска имеются две тонкие трубочки — сифоны, которые в спокойном состоянии животное выпускает из отверстия, ведущего в его ход. Через эти сифоны втягивается вода, омывающая жабры.

С водой заносятся и мелкие планктонные организмы, служащие дополнительной пищей тередо… Если сорвать пучок водоросли цистозиры и прополоскать его в сосуде с водой, то в нем окажутся небольшие раки, моллюски и черви.

Количество этих беспозвоночных животных может быть просто огромным. Так, было подсчитано, что в 5 литрах воды, взятой среди зарослей цистозиры, проживает 150—200 моллюсков, 50—100 раков-бокоплавов и равноногих раков, 4000—6000 других мелких рачков.

Совокупность животных, населяющих заросли цистозиры, не случайна: где бы ни обследовали вблизи берега эти водоросли, население их сходно.

Длинные, до метра, слоевища цистозиры крепко держатся за каменную поверхность, прирастая к ней круглым основанием.

Они дают надежную основу для поселения животных. В ее зарослях скрываются и крупные животные: крабы и некоторые рыбы.

Сами слоевища обрастают другими мелкими водорослями, губками, известковыми домиками червей.

Все это образует определенную совокупность растений и животных, которая называется биоценозом. Сложились биоценозы в процессе длительной эволюции.

Разным грунтам соответствуют свои биоценозы. Так, например, на песке мы не встретим моллюска пателлу, характерного для прибрежных скал и камней, а на камнях в Черном море не бывает морских гребешков.

На скалах не живут крабы плавунцы и рыбы морские дракончики. Даже раки-отшельники, обитающие на камнях и песке, относятся к разным видам.

На песке встречается только рак диоген серо-зеленого цвета, а на камнях — рак клибанарий с ярко-красными ножками.

В биоценозах растения и животные неразрывно связаны друг с другом в пищевые цепи. Состав биоценозов обычно находится в относительном равновесии, и животных в нем столько, сколько может прокормиться в данных условиях.

Но если в силу каких-то причин равновесие нарушается, то состав биоценозов тут же претерпевает изменения: некоторые животные могут полностью исчезнуть, а другие быстро размножаются, и нередко в нежелательных количествах.

В некоторых местах в результате работ по укреплению берега Черного моря и созданию искусственных пляжей были засыпаны песком и галькой обширные площади дна, покрытые водорослями и мидиями.

Это резко понизило в та.ких местах способность моря к самоочищению. Вода вблизи берега стала грязнее, и вследствие этого сократилась численность многих видов животных.

Все в море связано между собой невидимыми связями, и разрывать их нельзя.

Поэтому не следует без особой нужды уничтожать какое-либо животное, пусть даже совсем небольшое, или срывать водоросли и переворачивать камни у берега.

Особенно это касается Южного берега Крыма, который посещают миллионы отдыхающих. Надо всячески оберегать биоценозы, а при хозяйственных работах необходимо создавать условия для их восстановления.